Торвальд прибыл в Киев вместе с Хёскульдом — или Аскольдом. Еще до их приезда, летом, Вальдимар призвал к себе большой отряд варягов. Заранее не сообщалось, какое задание им уготовано, но поговаривали, что собирается войско, дабы идти на помощь Василию, императору константинопольскому, которому сейчас приходилось туго. Этот слух оказался верным. Василий Второй, еще юный годами, был разбит Симоном, царем болгар, в Фессалии, после чего его военачальник Бардас Фокас поднял мятеж и подчинил себе почти всю Анатолию. Как это рано или поздно случается со всяким, император ромейский (а так желали называть себя греки) оказался в трудном положении: его лишили почти всех земель, кроме собственно Царьграда. И никакой защиты у него не было: лишь местный флот со своим чудесным оружием — греческим огнем да еще варяги. Василию требовалось шесть тысяч варягов — и их он своевременно получил. По рассказам, варяжское войско соперничало с самой Богородицей в том, кто же принес Василию победу, а значит, предопределило судьбу Царьграда на несколько грядущих веков. Варяги в пух и прах разбили войско Бардаса при Крисополе, а в сражении при Абидосе Василий держал в левой руке образ Пречистой Девы, а в правой — меч, когда Бардас Фокас понесся на него во весь опор на своем коне. И поразила Богоматерь предателя раскаленным солнечным лучом, и упал он с коня замертво. Когда его осмотрели, на его теле не обнаружили никаких ран.
Торвальд и Хёскульд прибыли в Киев осенью. Владимира здесь они не застали — с двенадцатью тысячами воинов он отправился вниз через днепровские пороги. Кравчий Добрыня, родич Владимира, тут же послал наших приятелей в полюдье на Десну. Когда они возвратились ранней весной, киевляне пребывали в смятении; сведения о Владимире были скудны, и никто не знал, во что верить. Рассказывали, что половина войска Владимира отправилась в Царьград, а другая половина осадила Корсунь — богатый греческий город на черноморском побережье. Да в здравом уме ли князь? Неужели он собирается сражаться одновременно и за, и против самого властителя мира — ромейского императора? Что за гордыня обуяла его, прежде столь предусмотрительного? К этим рассказам обычно прибавляли, что Корсунь неприступна. И это находило мистическое подтверждение: люди Владимира хотели воздвигнуть гору вровень с крепостной стеной, чтобы удобнее было штурмовать город, но, сколько они ни нагребали туда землю и камни, она не становилась выше. Позже выяснилось, что греки сделали под это сооружение подкоп со своей стороны и по ночам выгребали в город все то, что люди Владимира наносили задень.
Однажды вечером Торвальд направился в трактир в Нижнем городе — или, как он назывался, Подоле. Внутри стоял шум и гвалт, говорило много людей разом. Торвальд спустился в плохо освещенный подвал. Там за длинным столом сидели несколько человек — в большинстве своем юноши, находящиеся в том возрасте, когда кажется, что до всех на свете приключений и развлечений рукой подать, только они, к сожалению, еще не случились. Самим им было нечего высмеивать и нечем похваляться, и они радостно смотрели в рот рыжебородому громиле, который сидел во главе стола. Начало рассказа Торвальд не слышал, но сейчас рыжебородый вещал о том, как он нанялся оберегать жизнь и честь некой молодой вдовы в Греции. А она была столь строгих нравов, что не могла слышать неприличного слова — и взяла себе телохранителя с условием, что он никогда не осквернит ее слух нечестивыми речами.
«Однажды, — говорил рассказчик, — я повез госпожу в колеснице осматривать ее хозяйство. У дороги мы увидели стадо свиней, и боров вскочил на одну хрюшку и принялся охаживать ее с таким усердием, что у него аж пена изо рта пошла. Госпожа спрашивает: «Что это такое?» Я отвечаю: «Свинья, которая сверху, заболела, а та, которая снизу, — это, наверно, ее брат или родич, и он несет больного домой». — «А почему бы и нет», — ответила молодая госпожа и рассмеялась. А чуть позже мы видим: бык взгромоздился на корову и ревет что есть мочи. «А тут что происходит?» — спрашивает госпожа. «А вот что, — говорю я, — корова обессилела, потому что съела здесь всю траву, а бык гонит ее на новое пастбище». — «Надо же, ни за что бы не подумала», — отвечает она и снова смеется. Мы едем дальше — а там жеребец кроет кобылу, и снова госпожа желает знать, что мы видим. «Смотри, вон оттуда валит дым, — говорю я. — Там пожар, и жеребец поднялся, опираясь на кобылу, чтобы лучше его видеть». — «Верно говоришь», — отвечает боярыня, а сама смеется пуще прежнего».