Илья отпил из огромной чаши, затем Добрыня, сын Никитич, затем Алеша Попович и все богатыри по чинам. А епископ Афанасий сказал еще не все, что нужно было сказать, он поднялся с места, отряхнул капли вина с бороды и принялся ударять языком по словесным струнам, рассыпаясь в похвалах и пророчествах:
«Тьма диавольская развеялась, солнце добрых событий светит над страной, капища падут, и церкви поднимутся, благовония освятят воздух, монастыри вознесутся на горах, мужчины и женщины, млад и стар наполнят храмы сладостным пением: «Един свят, един Господь».
Все слилось воедино: пища и мед, слово Божие и хвала богатырям, отрыжка и похвальба, молитвословие и скоморошество. Адвокат дьявола Торстейн Жуть тоже погрузился в общую атмосферу и отдал дань яствам и напиткам, в которых понемногу тонула его черная желчь. Пир еще не закончился, а уже было трудно сказать, кто из них с Торвальдом в большей степени считал князя Владимира хорошим правителем, способным на великие деяния.
Глава 21
Святые образа
Следующей осенью Торстейн Жуть отправился на север, вХольмгард; он не знал, поедет ли дальше, в Исландию.
Про него нельзя сказать, что его тянуло к отчим лугам. Он уже достаточно постранствовал по миру — больше, чем его побратим Торвальд. Одни из кожи вон лезут, чтобы повидать множество городов, подивиться их красоте и величию, узнать нрав непохожих народов, другие обращают внимание прежде всего на самого себя в путешествиях и все, что видят и слышат там, мерят взятой из дома меркой. Любопытство у них есть, но легковесное, они быстро все понимают, но невысоко ценят это понимание. Таков был и Торстейн.
Торвальд остался в Киеве. Ему хотелось посмотреть, как христианство будет пускать корни на киевских холмах, и он бессознательно ждал, что это произойдет очень быстро. Он был по-юношески нетерпелив и знать не хотел о том, что людям непросто менять свои привязанности, отбрасывать разом и мудрость, и глупость предков. Впрочем, в Киеве происходили зримые перемены. Корабли привозили из Миклагарда роскошные вещи и одеяния для богослужений, из Болгарии приезжали священники, нагруженные книгами на славянском языке, и учили боярских сыновей их читать. К лику святых причислили княгиню Ольгу, бабушку Владимира, а значит, и русского христианства. Издалека пришли каменотесы, чтобы воздвигнуть по греческому образцу церковь святой Марии — это строение обычно называют Десятинной церковью, поскольку при ее освящении через восемь лет Владимир исполнил обет, данный им при крещении, и отрядил на нее десятую часть своего имущества для поддержания священников, вдов и сирот. Да, так он и сделал — этот неутомимый распутник и братоубийца! Неужели прав оказался Торвальд, а не Торстейн Жуть?
А еще город заполонили люди, умевшие писать по дереву святые образы или иконы. Без этих образов не может обойтись ни одна церковь в православной вере, они располагаются множеством рядов на иконостасе — покрытой картинами стене перед алтарем, и обретаются там как в небесном чертоге каждый в своем окошке, взирают вниз на грешников и ожидают молящихся; иные из них рассказывают священную историю, другие представляют кого-нибудь во всем его великолепии. Такое скопление икон Торвальд впервые увидел в церкви святого Василия — и был поражен. Фридрикова церковь в Эйкарбриггье, где стоял образ Марии, когда-то тронувший его до слез, была как будто нага, лишена цвета и аромата по сравнению с этой небольшой деревянной церковью в Киеве, которая при всем том была лишь предтечей того, что должно вскоре настать. Золотистое сияние этих образов казалось ему прекрасным, их голубизна — мягкой, они притягивали его к себе тихими чарами. И все же ему казалось, что святые, сидящие и стоящие на иконах во всем своем величии, бесконечно далеки от земли, по которой ступал он сам. Они не выходили ему навстречу, не говорили с ним, не знали о нем. Между ним и иконостасом как будто встала другая стена — невидимая, и она казалась еще выше оттого, что те, кто снискал наибольший почет в Царствии Небесном, были на иконах разодеты в шелка и украшены драгоценными каменьями.
Было рано еще писать иконы для Десятинной церкви. Но в православной вере иконы живут не только в храмах, их место в каждом доме, где перед ними горят лампадки, словно отблески того света, что пребывает в самой иконе. Ближние люди Владимира немедленно пожелали заказать иконы для своих домов; им важно было показать, что они усердно следуют тому, что так радостно принял князь. Самые богатые обращались к женщине, прожившей в Киеве две зимы; о ней шла молва, что никто не сравнится с ней в искусности. Звали ее Феодора.