«Не знаю, — ответила Феодора. — Тристрам обрел в своей статуе то, чем обладал в прошлом, ведь он больше желал быть там, чем в каком бы то ни было новом дне. Изображения святых указывают и в нынешний мир, и в грядущий и возводят между ними мост. Возможно, разница между этими двумя примерами невелика: в обоих случаях людям не нравится быть там, где они находятся».
Торвальд просил ее простить свое невежество. В Исландии, сказал он, нет никаких образов и статуй, кроме тех, которые возникают сами по себе на скалах или во льду. И еще пара-тройка грубо вырезанных идолов Тора, о которых и говорить нечего.
«Но, — добавил он, — мой друг Фридрик, епископ Саксонский, держал в своей церкви в Эйкарбриггье образы, напоминающие пастве о божественных событиях. Хотя он недоверчиво относился к статуям и картинам, говорил, что они искушают людей почитать земную материю, а небесный дух забывать».
Они прошли в глубь горницы и сели на лавку. Тут Феодора рассказала ему о том, о чем он раньше не знал: в Миклагарде целых сто лет спорили о том, не есть ли почитание икон языческая ересь, не лучше ли бросить их в огонь, — или, наоборот, почитание икон как раз и есть проявление истинной веры, ибо в них дерево и краски перестают быть материей, взятой из падшего мира, и, более того, они приближают падший мир к небесному великолепию.
Феодора рассказывала о вещах, которые в доме ее матери были обыденными; она в нескольких словах коснулась того, что относилось к самой сердцевине греческой веры, но Торвальд, как и следовало ожидать, не многое понял в ее речах. Зато он понял, что создание образов может быть опасным. В Греции, оказывается, бывали и такие времена, когда неистовствовали иконоборцы, жгли и рубили святыни.
«Моего прадедушку Лазаруса, — рассказывала Феодора, — император Феофил повелел схватить, бить плетьми и жечь его ладони раскаленными гвоздями. Если бы не помощь императрицы Феодоры — не рисовать бы ему больше!»
Торвальду было удивительно, что такому благородному ремеслу, как иконопись, может сопутствовать столь великий риск. «Но, — сказал он с надеждой, — я думаю, этот ужас уже закончился, и больше никому во владениях императора не возбраняется писать иконы?»
Феодора предложила гостю посмотреть иконы и повела его в свою мастерскую.
«Иконоборцев уже давно предали анафеме, — сказала она. — Но иконы не разрешается писать как кому вздумается. Есть строгие правила о том, что такое правильная икона, как следует изображать небеса на земле и земное на небе, не впадая при этом во грех и ересь. Никто не делает статуи святых — это идолы. Никто не изображает Бога Отца, ведь Его никто не видел».
Она подошла к иконе, представляющей Тайную вечерю. Иисус там направо раздавал хлеб, а налево — вино, и апостолы тесным кругом сидели у стола — не как двенадцать отдельных человек, каждый со своей историей, а как единый разум и единая воля, и каждый из них был звеном в цепи, которая не порвется, даже если погибнут небо и земля.
«Иуду на иконах Тайной вечери никто не пишет, — пояснила Феодора, — потому что он не сидит за столом у Христа в Царствии Небесном».
«Но ведь их двенадцать?» — сказал Торвальд.
«Иуду заменяют на Павла: его на Тайной вечери не было, но он присутствовал там в духе и в истине, ведь земное событие — это одно, а событие божественное — совсем другое».
«Тут много знать надо», — сказал Торвальд.
«Возможно, — сказала Феодора с улыбкой. — Для меня самое важное — чтобы люди держали иконы у себя дома и смотрели на них каждый день и чтобы от этого им казалось, что святые не где-нибудь далеко — что они их друзья и соседи».
Феодора подвела Торвальда к двум большим иконам, стоявшим у стены поодаль от остальных; на ее лице вдруг появилось такое выражение, словно сама не знала, должны ли они вообще здесь находиться. Одна из них представляла Богоматерь с Младенцем, на другой были Христос, Марфа и Мария.
Торвальд, конечно, не знал, что эти иконы неправильные, и не только он один был не способен об этом судить. Разумеется, многое на них было верно изображено. Золотые чаши над головой, символизирующие небесную славу. Сокращенные письмена, гласящие о том, что всем и так известно, — что на них изображено. Свет, истребляющий каждую тень и напоминающий о том, что Бог есть свет и тьма не пребывает в Нем. Тогда еще не было заведено обманывать глаз, изображая отдаленные предметы маленькими, чтобы придать картине больше сходства с действительностью. Все было выписано в одной плоскости, а это делает предметы легкими, не подчиненными своему весу.