«Тебе, сын Владимира, царя варваров, так уж и быть, дозволяется предстать пред моим ликом, но помни: ты — червь во прахе земном, а я — под небесами!»
Но только в этот миг помыслы Ярослава были больше заняты тем, каким образом он сам станет унижать своих хёвдингов, когда воссядет на киевский престол. И Торвальд тоже не превратился в трепещущую тростинку и презренного червя перед этим величественным зрелищем. Он ощутил одновременно торжественность и опасение. Разумеется, перед ним было большое празднество, хорошо подготовленное и великолепно исполненное. Пришедший на него мог гордиться тем, что ради него так постарались. А еще Торвальд чувствовал гордость, поскольку ему было суждено стать дружинником Василия, а значит — частью величайшей на земле власти. Но и опасения его тоже были связаны с этой властью, которая была так ошеломляюще велика: вдруг она рано или поздно низринет его самого во прах?
Он не понимал, что столь несхожие мероприятия, как богослужение в Айя-Софии и аудиенция у императора Василия, в понимании жителей Миклагарда были звеньями одной цепи, которую греки натянули между небом и землей. Сидящий на троне редко когда был рожден для царствования: часто его путь к императорским регалиям кишел изменами и был обагрен потоками крови. Но при коронации на него изливалась вода благодати, смывавшая с него скверну всякого греха. Он был не просто первым среди царей — он был равноапостольным. Всякая власть от Бога — тем более власть над главным христианским государством, освященная Тем, Кто сотворил для людей законы наряду со всем прочим, что нужно им. Как Церковь была иконой, образом Царствия Небесного, так Константинополь был иконой небесного Иерусалима. И как люди падали ниц перед иконой Христа Вседержителя в Айя-Софии, также они поклонялись живой иконе в Магнавре. Хотя в конечном итоге: разве не создан всякий человек по образу и подобию Божию, а значит, является Его иконой?
Так одно вытекало из другого согласно доводам, которые никому не пришло бы в голову поставить под сомнение. И все это делало греков превосходнейшим народом в мире, независимо от того, жилось им плохо или хорошо; а еще все знали, что у царя много ушей, и карающая длань его сильна, а еще больше ушей у Бога, приставившего к каждому человеку ангела, который следит за каждым его словом и поступком и ничего не забудет, когда душа будет призвана к ответу на пути в вечную обитель.
Тем вечером во дворце был устроен пир. За каждым столом сидели по двенадцать человек, и поверх одежд у каждого был шелковый плащ. Они ели лакомства, оливки, имбирь, пили вино. Органы играли, хоры пели, индийские факиры давали разрубить себя напополам и вновь вставали целыми, китайские шуты клали себе на голову длинные качающиеся жерди, а по ним лазили вверх-вниз ловкие юноши; в перерывах между номерами читали сочинения Иоанна Златоуста. Было много шума, но не было веселья. Император Василий склонился над своим кубком и ковырял в ухе золотой ложечкой. Ему было скучно. Он пытался забыть шутов и трубачей, еду и питье, лесть и похвалы, сосредоточив свои помыслы на предстоящей войне: как лучше распределить силы, если биться он собирается и на западе, и на востоке; какую часть войска ему возглавить лично; каких правителей можно склонить на свою сторону подкупом, а каких придется убрать с дороги?
Василий был одним из самых великих правителей Византии, он подчинил ей Болгарию на севере и множество земель на востоке до самого Каспийского моря. Никогда еще византийская армия не была мощнее, казна полнее, а родовитая знать не трепетала перед императором столь сильно. Это не мешало Василию быть злым, совершенно не ценить красоту, не уметь веселиться; он никому не доверял, не имел ни друзей, ни жены; он никогда не умывался. Таков был человек, державший во времена Торвальда Странника в своих руках бóльшую часть мира. Его власть была настолько совершенной, что он не задумывался, что после него может прийти кто-то другой, и поэтому не озаботился ни тем, чтобы родить сына, ни тем, чтобы назначить преемника. И много позже, в день, когда Василий отправился к праотцам, государство начало приходить в упадок и не отклонялось от этого курса, покуда вовсе не исчезло.
Глава 23
Еретики
Немногим раньше, чем Торвальд отправился в свой первый поход под знаменами императора, в Миклагарде произошли грозные события. Сильное землетрясение поколебало и потрясло город. Его сила была столь велика, что рухнуло или пострадало сорок церквей. Вседержитель не уберег даже саму Айя-Софию — посередине большого купола пролегла безобразная трещина, а часть хоров обвалилась. Горожане дрожали и молились, пытаясь покаянными слезами смыть дурное предзнаменование. Никогда люди так хорошо не вспоминают, сколь велики и многочисленны их грехи, как когда колеблется земля. Торвальд не знал, на что гневается Господь, его посетила мимолетная мысль, что Он обращается именно к нему, но он тут же подумал, что слишком ничтожен, чтобы из-за него дрогнул целый город.