«Тогда в чем же их преступление?» — повторил свой вопрос Торвальд.
«Они неправильно понимают сущность Христа. Они утверждают, будто у него только одна природа, а не две. Что Он истинный Бог, а не истинный человек, а больше мне об этом не известно».
Торвальд бросил взгляд на высокие неприветливые горы Армении, которые днем жарятся на солнце, а ночью дышат пронизывающим холодом, и вдруг на удивление сильно ощутил, как далеко он отъехал от родных краев. Здесь все было другим, даже овцы, скачущие по склонам, и те были жирнохвостые. Живы ли еще его родители? Тоска воссела по левую руку от него, а гордость — по правую: он и повидал, и узнал гораздо больше, чем многие, и съездил в такие дали, до которых Грису, мужу Хельги, нипочем не добраться.
Если он сложит голову здесь — узнает ли об этом кто-нибудь?
Большое множество паликан собралось в долине к северу от Амиды. Они разбили шатры на ровном поле и там держали совет, и горы окружили их тесным кругом, стоя на страже их тайн. Они не могли договориться. Одни, это были старейшины, не желали воевать, ведь они не могли рассчитывать на подмогу ни от Давида, ни от халифа, а сами паликане не очень привыкли носить оружие. Те, кто был помоложе, подбивали друг друга на подвиги, преувеличивали для себя и других прошлые злодеяния императоров и опасность, которую несет с собой любое проходящее через их края греческое войско. А третьи спрашивали, не могут ли паликане извлечь выгоду из того, что и военачальник греков, и Давид находятся в трудном положении, и выторговать себе какой ни есть мир с Византией, пользуясь тем, что именно их оружие может решить, которое из двух войск победит? Это предложение сразу отвергли, ибо паликане были люди прямодушные и не торговали своей совестью.
Спорили паликане долго, но какое-либо решение так и не приняли и, забыв про осторожность, разошлись спать. Этой же ночью греки и варяги заперли выходы из долины, перед самым рассветом скрытно подошли к лагерю паликан и, не дав им опомниться, нанесли страшный удар. Мало кто из паликан оказал сопротивление; многие погибли спящими — их пронзили сквозь ткань шатров; других зарубили, едва они успели выбежать наружу.
Торвальд не убивал лежащих, а искал противника среди тех, кто уже поднялся и был в состоянии обращаться с мечом. Из-под шатра выскочил молодой человек и первым делом воткнул алебарду в живот сотника из отряда Торвальда, так что тот сразу испустил дух. С этим храбрецом и схватился Торвальд. Он был, как и прежде, проворен в движениях и смекалист в бою; он вывернулся из-под удара и перерубил древко алебарды, а затем поднырнул под противника, крепко схватил его, повалил и связал. Вскоре всякое сопротивление было подавлено. Три тысячи паликан остались лежать на поле боя, раненых безжалостно добили, а с тел сняли трофеи. Около трехсот человек из нижнего конца лагеря попытались спастись бегством — за ними послали отряд с приказом пленных не брать. Пленных набралось всего-то человек пятьдесят, из них тридцать — старейшины, которые все спали в большом шатре посреди лагеря. Он настолько выделялся из всех остальных шатров, что это послужило поводом посмотреть, кто в нем, прежде чем истыкать ткань копьями. Юноша, которого взял в плен Торвальд, был сыном одного из старейшин — величественного человека с большой бородой.
Турмарх Христофор Склерус распорядился отвести пленников в овечий загон невдалеке и допросить их. Им вырывали ногти, их жгли каленым железом, но они ничего не сказали о других паликанских отрядах. Христофор Склерус проклинал упрямство пленных, пинался, бранился и клялся Богоматерью, что скорее будет десять лет воевать с Магометом и его войсками, чем иметь дело с еретиками. Затем он пообещал, что наутро всех изжарят на медленном огне.
Торвальд весь день был занят и случайно оказался возле загона с пленными лишь под вечер. Он посмотрел на толпу, вошел в загон и направился туда, где его пленник сидел рядом с отцом. Он не был одержим гневом против этих людей, однако и добрых чувств к ним не испытывал. Впрочем, он думал не столько об их ереси, о которой знал мало, сколько о том, что они предали императора, а значит, и Божию веру. Иначе с чего бы они снюхались со злейшим врагом христиан багдадским халифом?
Этот вопрос он задал длиннобородому старейшине, которому, как он заметил, оказывали больший почет, нежели остальным павликанам.
«Мы никого не посылали к халифу, — отвечал старец. — Он сам послал нам людей и оружие».
«Лучше просвещенный язычник, чем христианин-угнетатель», — прошипел сквозь зубы его сын; он понимал, что терять ему все равно нечего.