На Константина Патсикоса такой метод наступления нагонял скуку. «Ни то, ни се, черт знает что! — сказал он как-то. — Никогда о походах Василия не расскажут ничего такого, что было бы хоть кому-то интересно!»
«Значит, на войну ходят ради увлекательных историй? — рассмеялся Торвальд. Ему казалось хорошим знаком, что Василий старается как можно лучше беречь жизнь и здоровье своих людей. — Коль скоро война — это неизбежное зло, то, наверное, хорошо, что император старается уменьшить приносимые ею несчастья».
«Может быть, это так, а может быть, и нет, — сказал Константин; сейчас подошел его черед сомневаться в благости властей — хотя и в меру. Когда однокашники много беседуют друг с другом, они часто, сами того не замечая, меняются ролями. Константин знал без счету историй о константинопольских порфироносцах и мог с их помощью доказать что угодно, ибо его убеждения не отличались твердостью. — Только вот я часто удивляюсь, — добавил он, — сколь малые умы порой правят миром. Когда умер Лев Мудрый, государство перешло к его брату Александру. А тот уже до такой степени пропил свой рассудок, что ему чудилось, будто бронзовый медведь на ипподроме — это он сам в другом обличье. И он велел вставить этому медведю новые зубы и прикрепить ему новый уд — потому что эти части своего собственного тела он уже совсем испортил».
«Как же, — спросил Торвальд, — такой человек пробрался на престол?»
«К счастью, он продержался там всего год, — сказал Константин, который уже готов был вернуться к своей обычной роли и начать подыскивать аргументы в пользу того, что все могло пойти гораздо хуже, чем пошло. — Вот что удивительно, после коронации люди странным образом становятся лучше, чем можно было бы ожидать».
«Что ты хочешь этим сказать?» — спросил Торвальд.
«Прапрадед императора, Василий Македонянин, был всего лишь армянский невежа и тугодум, который умел обращаться разве что с лошадьми. Но он был близким другом и собутыльником Михаила Третьего и оказал ему ту услугу, что развелся с женой и женился на императорской наложнице Евдокии. Михаил наградил его за это, короновав в качестве своего соправителя. Потом Василий отблагодарил его за это, задушив пьяным во сне. Но вот в чем дело: этот Василий потом стал самым великим нашим императором со времен самого Юстиниана. Или вот Иоанн Цимисхий. Он стал любовником жены своего друга и брата по оружию Никифора Фоки. Царица впустила его и других изменников ночью к своему мужу-императору, и они забили его насмерть, вырвав при этом ему волосы и бороду. Впоследствии этот Иоанн стал самым любимым в народе императором: справедливым, храбрым, просвещенным и таким смиренным, что обмывал ноги прокаженных и был щедрее всех с бедняками. Он впервые за много веков отвоевал Сирию и почти всю Святую землю. Из того похода в Иерусалим он привез сандалию Христа и волос Иоанна Крестителя и умер святым со словами покаяния на устах».
«Ты считаешь, — спросил Торвальд, — что император должен непременно стремиться к тому, чтобы доказать, что занял трон по праву?»
«А почему нет? Много есть примеров тому, как из ростка, укоренившегося в кровавой почве, возросло большое прекрасное дерево. Царица Ирина стала править государством после мужа, и подавила иконоборцев, и вновь украсила церкви, прежде лишенные святых образов. Но прежде она повелела ослепить наследника, и ему пришлось так скверно, что он скончался от ран».
«Ты говоришь, — переспросил Торвальд, — что для того, чтобы спасти святые иконы, царице Ирине пришлось захватить власть, а для того, чтобы не потерять ее, убить собственного сына?»
«Я этого не говорил, — смутился Константин. Он не ожидал, что ему так быстро напомнят о тупике, в который попадает каждый, кто считает, будто все, что ни делается, к лучшему. — Такого я не говорил. Но во всем плохом есть свидетельство высшей милости, хотя порой оно проявляется значительно позже. А также надо учесть, что не всегда можно понять, что было на самом деле, а чего не было. Прокопий написал историю своего времени, в которой превозносил Юстиниана Великого и жену его Феодору, их мудрое правление, доброту и щедрость. Но тот же Прокопий тайком написал другую историю, и там он называет их кровожадными бесами, Юстиниана — глупцом и безжалостным расточителем и игрушкой в руках царицы, а Феодору — грубой потаскухой, которая начала свою карьеру тем, что в цирке давала гусям выклевывать ячмень у себя из промежности, и которая жаловалась, что природа не дала ей больше трех отверстий, куда можно впускать мужчин... Так где же этот человек говорил правду?»