Торвальд покачал головой: он на собственной шкуре испытал, какую напраслину способны они возвести на человека — даже если для того, чтобы выяснить правду, достаточно просто заглянуть на соседний хутор.
«Мы знаем, — сказал он, — то, что видим сами».
На этом разговор закончился.
Несколько недель спустя войско подошло к воротам Лариссы — одного из крупнейших греческих городов, захваченных Самуилом. Греки сдались болгарскому царю лишь тогда, когда в городе дошло до людоедства. Всех жителей Лариссы продали в рабство, кроме рода Георгия Никулицеса, который был связан с болгарским царем и содействовал его победе. После этого городская святыня, тело святого епископа Ахиллеса, было увезено дня умножения славы собора в Пресне, новой столице Самуила. Реликвии считались более ценной добычей, чем золото и серебро; смертные могли видеть их — и все же они принадлежали вечности.
Теперь грекам предстояло отомстить болгарам за пережитое бесчестье. Осада была недолгой. Василий не желал ждать, пока горожане оголодают настолько, что начнут есть кожаные пояса и башмаки. Не обратился он и к другим военным хитростям, применяющимся при осаде городов. Он не стал отправлять в город птиц с привязанной к их ногам горящей паклей; и не стал запруживать текущую в город реку, чтобы его войска могли пройти по сухому руслу под стены. Он собрал вместе все катапульты и тараны и обрушил на городскую стену град камней и тяжкие удары. Когда была пробита брешь, он послал туда — прорубать основным силам дорогу — отряд, меньше всех ценивший собственную жизнь и больше всех любивший битвы. Среди таких любителей кровавой потехи первыми считались варяги, и они ринулись вперед с жуткими воплями. Болгары мужественно встретили их, они пускали стрелы и рубились с яростью людей, которым больше нечего терять. Но византийцы заполонили город, мужчин, не успевших бросить оружие, зарубили на месте, женщин насиловали везде, где только настигали, богачей хватали и пытали, чтобы они признались, где спрятали сокровища, а запершихся в домах выкуривали огнем.
Семья Георгия Никулицеса, которую Василий обвинил в измене, укрылась в церкви Божией Матери Всех Скорбящих Радости. Женщины забились в углы, дети устали плакать от ужаса. Сам Георгий, его двое сыновей и братья зашли в святая святых и держались за алтарь. Воины Василия никому не дали пощады, они схватили мужчин у алтаря, пинками и ударами выгнали их, а после и всех остальных, на площадь. Та, что хочет помочь всем в их невзгодах, взирала на этот ужас с середины иконостаса.
Василий не стал тратить лишних слов на этот иудин род. Сыновей и братьев Георгия оскопили, самому ему выкололи глаза, потом отрубили руки, а напоследок обезглавили, женщин насиловали до тех пор, пока они не перестали подавать признаки жизни, а детям просто размозжили головы о камни.
Защитников города, остававшихся в живых, привели к императору Василию. Этих крепких людей, целых четыре сотни, можно было продать в рабство. Но сейчас императору было важно другое — заставить болгар дрожать от страха при одном упоминании своего имени. Он велел связанных воинов одного за другим положить на площади и выколоть им глаза, оставив один глаз каждому двадцатому.
«Свяжите по двадцать слепцов вместе, — приказал Василий, — и пусть каждую связку выводит из города одноглазый. Пусть идут к Самуилу, называющему себя царем болгар, и покажутся ему».
Тысячи книг полны подобного рода описаний: пытки, изнасилования, оскопления, обгорелая плоть, выколотые глаза, вырезанные языки. Авторы, похоже, сами трепещут от пронзительных воплей, от отвратительных увечий, от мучений, которые для истории уже давно стали будничными. И все же некоторые пробуют входить в мельчайшие подробности мучений, словно сами испытали их. Но вот заглянуть в сознание тех, кто отдает приказы о пытках или учиняет расправу над беззащитными пленниками, тех, кто точит ножи и секиры и заглядывает в глаза, прежде чем их выдавить, решаются немногие. Как будто подразумевается, что все они настолько привыкли к своим дьявольским деяниям, что в них ничто не содрогается от сострадания, которое вообще-то считается свойственным человеку. Также подразумевается, что сострадания нет и у тех, кто смотрит на все это. Как будто они должны радоваться каждому вырываемому глазу, каждому отрезанному яичку, каждой скатывающейся с плахи голове — потому что сегодня им все дозволено, потому что сегодня они опьянены кровавыми испарениями и страдальческими стонами целого города.