И хотя все это верно — или почти верно — в отношении войска императора Василия, каким оно было в Лариссе в тот день, особенного ликования среди византийцев не ощущалось. Разумеется, никто не сомневался, что Георгий Никулицес и его семья понесут самое суровое наказание. Но в чем провинились их малолетние дети? И столь ли уже велика была вина пленных болгар, обращение с которыми было более жестоким, чем кто-нибудь видел или слышал прежде?..
Торвальд ходил между людьми и видел все ужасы этого дня словно во сне. Нигде он не пытался прийти на помощь; он не оттаскивал солдат от женщин, как давным-давно в Эйкарбриггье, не пытался избавить кого бы то ни было от мучений, как случалось раньше. Крики несчастных вытрясли из него всю волю, ужас лег на его плечи таким тяжким грузом, что казалось, у него вот-вот подкосятся ноги. Он был изранен всеми ранами — и их было так много и они были такие большие, что через них из его тела как будто излилась вся кровь.
Он не отрываясь смотрел на императора Василия, когда выкалывали глаза несчастным, и видел на его суровом лице только радость. Он сказал Константину, стоявшему рядом:
«Для такого низкого поступка потребуется большое покаяние и искупление».
Константин осмотрелся, опасаясь, что кто-нибудь их услышит, и промолчал в ответ. А когда болгар увели прочь, он взял Торвальда под руку, отвел в сторону и стал говорить о злых вещах, гораздо худших, которые происходили раньше. Он говорил, что Василий молод и вспыльчив, к тому же его сильно рассердили; скорее всего с годами он исправится, станет более зрелым и совершит многие благие дела.
«Нет, — сказал Торвальд. — Этот не исправится. Потом будет еще хуже».
Торвальд оказался прав. Через много лет война с болгарами завершилась тем, что Василий, в большем масштабе, повторил то, что впервые опробовал в Лариссе. Одержав победу над болгарским войском при Клидионе, он повелел ослепить пятнадцать тысяч пленных, но одному из каждой сотни выколоть только один глаз, чтобы тот смог привести свой горемычный отряд к царю. Говорят, сердце Самуила разорвалось от горя, когда он увидел, как жестоко обошлись с его людьми. Впрочем, победа это была знаменитая: тогда под власть Византии отошел весь Балканский полуостров. За это деяние Василия называют Болгаробойцей — Болгароктонусом, и в истории он более известен, чем какой-либо другой император с берегов Босфора, за исключением лишь Константина и Юстиниана.
Глава 26
Грехопадение
Не без причины озирался Константин Патсикос на соборной площади в Лариссе и проверял, не услышал ли кто-нибудь посторонний, как резко отозвался Торвальд о подлом поступке императора. Этот разговор слышал евнух Михаил, хотя его приятели не приметили. И хотя Константин и Торвальд были ему симпатичны, он понес слова Торвальда дальше. Он знал, что у императора много ушей: если не он — так другой выдаст Торвальда, а если это сделает другой, то подозрение падет и на него, ведь он хорошо знает обоих и стоял рядом с ними.
В Византии в ходу было несколько простых заповедей, которые почитались даже сильнее, чем заповеди, принесенные Моисеем с Синайской горы, хотя они нигде не были записаны — только в сознании каждого. Об императоре говорить ничего не следует, а если кто-то заводит о нем речь, то лучше молчать — ведь все сказанное можно истолковать как угодно. Особенно подданным императора приходилось следить за собой во время застолий, некоторые старались даже не ходить на пиры без крайней на то необходимости — ведь там развязываются языки, и, как знать, может быть, встреча с друзьями будет сочтена частью заговора против императора. Часто оказывалось, что слова, оброненные в шуме застолья, именно друзьями передавались дальше, и поэтому многие не заводили друзей, видя в них лишь источник неприятностей.
Боязнь клеветы и наветов, а также уверенность, что императору и его вельможам известно о каждом слове и каждом поступке, так сильно укоренились в сознании большинства греков, что сопровождала их даже на тот свет. В знаменитом житии описано, как душа попадает в рай. Для этого ей надо пройти через двадцать одни ворота, которые называются мытнями; и у каждых ворот сидят недобрые судьи, которым ведомо все. У первых ворот перечисляются все, с кем эта душа при жизни злословила о ближнем; у одиннадцатых записано, когда она пьянствовала: все дни, все кружки; у двадцатых ей предстоит услышать имена всех, с кем она в юности предавалась пороку. Ибо к каждому человеку Господь приставил сурового ангела, записывающего все, что человек делал на своем веку. Записи свои ангел распределяет по роду и сущности прегрешения и отсылает в соответствующую мытню, иначе говоря, ведомство, в ином мире.