Ведь надо было как-то это назвать.
Красный фонарь указал им путь по длинному и узкому переулку. В глубине его располагался публичный дом, снаружи, казалось, маленький, но огромный внутри. У дверей наших приятелей приветливо встретили, ведь никто не платит в таких местах больше и щедрее, чем военные, ожидающие войны. Сперва они сидели в горячей ванне, попивая густое пряное вино из серебряных чаш. Затем возлегли на лавки, и рабы легонько прошлись по ним вениками от плеч до пят — эта полезная для здоровья процедура недавно пришла в Византию с севера, с Руси, и считалась весьма полезной для здоровья. Когда они вышли из бани — мир как будто стал лучше.
Они вошли в длинный зал, обитый красным и черным. По обеим сторонам его стояли скамьи с подушками, рядом с ними столики, на них кувшины с вином и маленькие светильники. Середина зала было хорошо освещена: там возвышался помост высотой человеку по грудь. Близ него сидели флейтисты и барабанщики и играли странную мелодию, больше всего напоминающую сладострастные стоны. Константина и Торвальда пригласили к столу. В полумраке они узнали многих, но в таких местах со знакомыми не здороваются.
Вскоре на помост взошли три блудницы-танцовщицы, одна другой краше: кожа белая как снег, волосы черные как ночь, губы алые как кровь. На каждой было множество шелковых покрывал кричащих цветов, небрежно сцепленных между собой; они сбрасывали их с себя в танце медленными сладострастными движениями. Флейты заливисто рыдали в ожидании, пока не покажутся и не станут плясать с ними их груди, потом бедра, а потом и полная нагота. Одна из них не спешила сбросить со своих чресел черный покров; перед этим барабанщики забили в барабаны изо всех сил и резко умолкли, когда всем стало видно, что на поясе у нее был прикреплен уд, искусно вырезанный из слоновой кости. Две другие блудницы склонились перед своим повелителем Фаллосом и нежно поцеловали его под неистовое ликование зала.
Греки были самыми изощренными в мире мастерами по части всякого рода церемоний, возносили ли они хвалы Господу, почитали ли императора или разжигали огонь страсти. Для всего было свое время, своя прелюдия и свое поведение. Кубки вновь наполнили, и в то же время внесли на помост широкое ложе, застеленное шелком. На это ложе возлегли три блудницы, которые только что танцевали, и начали спектакль с двусмысленными речами. Смысл спектакля заключался в том, чтобы воздать хвалу роскоши и величию плоти, особенно тех частей тела, которые редко обнажаются, а заодно и доказать зрителям, что при известной доле изобретательности можно бесчисленными способами свести вместе и языки, и пальцы, и уста, и тот путь, которым мы все выходим из утробы матери, и то отверстие, которое все презирают. Торвальд выкатил глаза — но не оттого, что был возмущен зрелищем мерзости и порока, против которого пророки и апостолы метали громы и молнии в своем праведном гневе, а оттого, что сейчас узнал гораздо больше способов сплетать члены и проникать в тела, чем ему могло даже пригрезиться. Разнообразие оказалось даже больше, чем можно было представить себе, потому что блудницы знали всяческие трюки и своими легкими движениями больше всего напоминали змей. Игра становилась все более завораживающей, барабанная дробь чаще, а стоны флейт сильнее; три женщины превратились в один шевелящийся клубок змей, и из него доносились недвусмысленные стоны.
По окончании этого блудницы начали медленный танец и запели хвалу самим себе и своим товаркам. Смысл этой весьма откровенной песни сводился к тому, что они сумеют услужить всякому, кто к ним зайдет; они всегда готовы бесстрашно встретить даже уд жеребца и повести его по тропе наслаждений.
И тут одновременно произошло больше, чем может позволить себе наш рассказ, ведь все гости обезумели от вина и похоти. Некоторые тотчас похватали юных мальчиков и девочек, прислуживавших им. Двое крепких мужчин с мощными чреслами затеяли соревнование, кто из них быстрее возьмет женщину дважды. Торвальду захотелось непременно посмотреть на это — как и многим другим: они делали ставки каждый на своего жеребчика и подбадривали наездников бесчисленными криками.
К Торвальду подсела пригожая лицом, белая, мягкая и пахнущая благовониями молодая потаскушка — одна из тех обитательниц этого дома, что умела петь, танцевать и вести беседу, а также была начитанна в книгах, что сразу становилось заметно по ее разговору. Она как будто чувствовала, что Торвальд уже забыл, каково это — прикоснуться к женщине. Она легла рядом с ним, засунула язык ему в ухо, а руку легонько положила между ног. Он отпрянул. Женщина поняла, что с ним надо иначе, что он не готов взять ее здесь, при всех, и тихонько напела ему на ухо: