Так Торвальд сгинул для самого себя и для других — в том числе для тех, кто в те дни действительно искал его. Сам он, конечно, не догадывался, что его падение могло служить отличным примером неисповедимости путей, которыми Господь избавляет от опасности тех, к кому благоволит. Ведь та черная ночь в публичном доме уберегла его от губительной темницы. Он был в цепях порока, когда его пришли арестовывать. А потом его придавил стыд, и он был не в силах возвратиться туда, где находились на постое варяги, которые знали о его грехе — и не важно, что в их глазах ничего особенного он не совершил. И было еще кое-что, чего он пока не понимал: грехопадение столкнуло его с пути, по которому он шел бездумно, избавило от внутренней пустоты, которая мешает видеть свет и чувствовать мир вокруг. Вместо этого ему достались страдания и муки и больше ничего, но они свидетельствовали, что он жив.
Прибежище себе Торвальд нашел в полуразрушенном доме среди таких же оборванцев, каким стал он сам. Некоторое время спустя он отважился зайти в церковь, но там поначалу жался к стене, не желая попасть под строгий взгляд Христа Вседержителя, глядящего из-под купола; апостолы со стен глядели на него почти ничего не выражающими глазами; он пытался увидеть сочувствие на их лицах, но безуспешно. После долгих поисков в церкви святого Иоанна Златоуста он нашел икону, перед которой — так ему показалось — мог стоять и преклонять колени, даже будучи недостоин того. Эта икона почернела от старости, в двух местах потрескалась, на ней не было ни серебряного оклада, ни драгоценных камней, возможно, она даже была написана не по канону, если верить тому, что рассказала ему еще в Киеве Феодора-иконописица. На ней была изображена Матерь Божия, пресвятая и непорочная, но выглядела Она прежде всего не Царицей Небесной, а матерью, которая знает, что ей и ее дитю предстоят нелегкие испытания. Она смотрела на грешного странника прямо, печальными глазами, но с таким дружелюбием, что только Ей и никому другому он мог рассказать обо всем, что с ним произошло. Вместе с тем Богоматерь на иконе была и напоминанием о прошлом, она была похожа на женщину, которую он видел и слышал в горах в юности, и на Брингвет, и на образ в Эйкарбриггье.
На ступенях церкви сидели бродяги и нищие, делились друг с другом историями о своих странствиях и чудесах, пересказывали жития святых. Торвальд, стараясь не выделяться, подсел к ним. Но его никто и не спрашивал, откуда он и знает ли он что-то, чего не знают другие.
Один нищий спросил товарищей: «Отчего Господь создал человека последним из всех тварей земных?» Они не знали. Для того, самодовольно ответил отягощенный знанием нищий, чтобы с Адама спесь сбить и чтобы люди знали, что даже навозная муха — и та была прежде них. Бродяга из Болгарии попытался рассказать длинную еретическую сказку о том, как дьявол украдкой начал лепить человека, пока Бог отвлекся на что-то другое. Тем не менее Богу удалось вдохнуть в человека какую ни есть душонку в последний момент, когда он лежал пластом в глине, из которой был вылеплен. Маленький веселый попрошайка, издалека пришедший в Константинополь на одной ноге, рассказал про столетнего отшельника по имени Маркус, жившего в пещерке, которую он сам себе выкопал в горе Арарат. Этот Маркус, говорил нищий, был крайне суров к самому себе. Однажды, подойдя к пещере Маркуса, он услышал, как тот распекает себя на чем свет стоит: «Ну что тебе еще, дурак ты старый? Вино ты пил, мерзавец эдакий, масло жрал, ведь старым притворялся, немощным — так что тебе еще? Долго мне с тобой еще мучиться, обжора ты, грубиян?»
Следующей заговорила закутанная в серую шаль старуха, сидевшая выше всех на ступеньках. В ее голосе было нечто, какая-то такая сила, которая заставила всех слушать ее лучше, чем других. Она спросила: знают ли они историю о том, как Богородица спускалась в ад к грешникам? Все отрицательно покачали головами. Торвальд подвинулся к старухе поближе; она еще не начала говорить, а он уже почуял, что ее рассказ будет касаться его больше, чем других.