Что бы ни попалось им под руку, о чем бы не заходил разговор, разум старца Симона везде находил сотрудничество людей и Бога, освящающее бытие всех и каждого. Торвальд рассказал ему о загадке нищего: потому, дескать, создал Бог человека последним, чтобы он знал свое место и не похвалялся своим первенством даже перед навозной мухой. Тут Симон предупреждающе поднял палец:
«Нет, сын мой, это неверно. Для того Адам был создан последним, чтобы он мог прийти к пиршественному столу как долгожданный гость, когда уже готово все, что Отец только пожелает дать Своему сыну».
Также Симон не уставал напоминать, что монастырская жизнь — это прекрасная и мощная часть синергии, великого взаимодействия Бога и людей. Ведь в монастырях собрались те, которые двигаются впереди остального рода человеческого навстречу Царствию Божию. Монахи стоят в первых рядах в битве против всего того, что мешает исполнению Божественных планов. Братья взяли на себя исправление грехов обычных людей, они несут бремя, тяжести которого обычным людям выдержать не дано. Братья для того и существуют, чтобы напоминать христианам о том, что их царство не есть Царствие Божие, но хотя Царствие Божие не от мира сего, прикоснуться к нему все-таки можно и в нашем мире.
«Друг мой Феодосий, — сказал он Торвальду, когда они прогуливались вместе в монастырском саду теплым весенним вечером. — Я вижу здесь перед собою рай, политый четырьмя ручьями Евангелий, сад, дающий яркие розы и лилии духовных добродетелей, море благоухания, о котором Господь сказал бы: смотрите: благоухание Сына Моего подобно благоуханию поля, благословенного Господом. Да и как я могу не назвать полем Господним монастырь, где монахи тянутся к добродетели, словно спелые колосья? Поле вспахивается святой мудростью, засевается семенем небесного речения, и зерно духа сбирается с него в небесные житницы».
В таких разговорах проходили часы, и эти часы насыщали Торвальда мудростью. А кроме того, он много читал: в монастыре Пресвятой Богородицы на Большом острове было книг больше, чем исландец думал, что вообще существует в мире. Симон порой насмешливо предостерегал его от слишком обильного чтения: «Книги способны вложить глупцу в уста больше вопросов, чем сотня мудрецов способна разрешить. Тот, кто поглощает знания большой ложкой, должен помнить, что порой их очень трудно задержать в себе». Также он говорил: «Кто беспрестанно молится, тот знает больше любого богослова, пусть он даже не умеет ни читать, ни писать».
Симон знал, что говорит. Книги таили в себе многие вопросы, разжигали в нем любопытство и наполняли его беспокойством. Снова и снова думал он о добре и зле, об их сосуществовании, и размышления эти подтачивали доверие к окружающему миру, которое понемногу возникло у него за время пребывания в монастыре. За монастырскими стенами, говорили книги, все мало похоже на прогулку в монастырском саду под мягкий шепот листвы, там продолжается жизнь, которую Торвальд оставил, — жизнь, полная страха, опасностей, измен, горя, клеветы и ненависти, лести, зависти и гордыни, бессмысленной жестокости, грубости и злобы. Там правят грабеж и воровство, блуд и кровосмешение, богатство и бесстыдство немногих и нищета многих, угнетение невиновных и возвышение злодеев. Там царствует несчастье.
Откуда взялось зло в добром Божием мире?
Книги давали ответ на этот вопрос: сначала человек был блаженным и невинным, но ему этого было недостаточно, он хотел слушаться одной лишь своей воли. Бог разгневался на него за это, но затем все-таки сжалился над ним и послал Сына Своего единородного, дабы Он исправил жизнь человеческую, но при условии, что человек сам будет стремиться избавиться от греха.
«Хочет ли Бог, — спросил Торвальд прямо Симона, — чтобы зло существовало?»
«Ничто не бывает против Его воли, — отвечал Симон. — Но Он не желает ничего злого, хотя и позволяет злу проникать в мир».
«А почему?» — спросил Торвальд.
«День становится еще прекраснее от того, что нам ведом страх тьмы. Бог хочет одного лишь хорошего, — сказал Симон, — но в мудрости Своей Он счел, что было бы лучше, чтобы добро происходило как от добра, так и от зла, а не только от одного лишь добра. Грех Адама был ужасен, но необходим для того, чтобы в мир пришел Христос. И поэтому мы, сокрушаясь о грехопадении, одновременно и прославляем его: О felix culpa, quae talem ас tantum meruit habere redemptorem. О счастливая вина, заслужившая столь славного Искупителя!»