Но Торвальда такие ответы не удовлетворяли, они только вызывали у него новые вопросы. Симон отлично знал, что упорство — начало многих заблуждений. Ведь каждый человек на своем пути рано или поздно наталкивается на стену, через которую ему не перелезть. И вот однажды, когда они гуляли мягким осенним вечером, он говорил долго, словно хотел раз и навсегда пояснить Торвальду Божественный замысел:
«Ты спрашиваешь, отчего у одних есть и богатство, и власть, в то время как другие живут в лютой бедности и нужде. Злые люди бывают богатыми для того, чтобы хорошие люди презирали богатство и сознавали, что оно немногого стоит, если его много у худших людей. Власть дается плохим людям для того, чтобы они могли показать свою злость и таким образом испытать добродетельность и терпение хороших людей, чтобы их заслуги выявились лучше. Но некоторые плохие люди живут на земле в нищете и горе, чтобы всем сразу стало видно, что им суждено в мире ином. Еще ты спрашиваешь, отчего хорошие люди живут в нищете и хворях и терпят насилие от плохих людей, но в то же время некоторые из них все-таки и богаты, и влиятельны. Хорошие люди живут плохо, чтобы укреплять свое терпение и силу духа, подобно тому, как разумный отец дает своему сыну трудную работу, чтобы тот не изнежился. Но у некоторых хороших людей есть богатство, чтобы творить добро и напоминать о том, насколько делать это приятнее, чем обладать всеми богатствами этого мира. А властью они обладают для того, чтобы побуждать других на добрые дела или останавливать плохих людей в их намерениях».
Симон взглянул на Торвальда, желая по выражению его лица понять, не хватит ли с него разговоров о справедливом устройстве мира. Торвальд молчал. В голову ему пришло, что аргументы старца сцеплены друг с другом, словно шестерни разного размера, которые вращают, чтобы поднять большую тяжесть, но вот в чем он сомневался (о чем сам очень сильно жалел) — что Симон говорит искренне.
Симону не хотелось, чтобы этот день закончился пролегшим между ними молчанием. Он бросил взгляд за монастырскую стену, на закат и сказал тихо, но твердо, будто ни одно слово не должно было пропасть даром:
«Нечестивому не уготован мир. И тут не важно, плохо или хорошо думают о нем другие, — страх все равно поджидает его на каждом шагу. Нечестивые бегут, хотя никто за ними не гонится, их мечи вонзаются в их собственные сердца. Праведные же пребывают в спокойствии, словно молодые львы. Не забывай, друг мой Феодосий: хорошие люди бесстрашны. Совершенная любовь изгоняет страх...»
«Кто может быть в этом уверен?» — подумал Торвальд, но ничего не сказал.
Глава 29
Неудавшиеся переговоры
Сколько еще дней колокола монастыря Пресвятой Матери Божией звали Торвальда к заутрени? Сколько еще недель провожал он вместе с братьями своими во Христе ушедший день словами «Храни нас в бодрствовании и во сне»? Сколько весен и осеней лицезрел он в плодах земли из монастырского огорода, когда все исчезнувшее вновь возвращалось и превращалось в аллегорию воскресения человека? Что происходит, когда время замедляет бег и прячется за монастырские стены? Для монахов оно течет совсем не так, как для остальных людей. Какое дело монаху Феодосию до того, где теперь бродит — и бродит ли еще? — Торстейн Жуть, что делает епископ Фридрик и жив ли Константин Патсикос или, что вероятнее, он пал под стенами Алеппо? И может быть, исландцев уже окрестили, хотя Торвальд об этом ничего не знает?
Дух истории капризен, он не желает дотошно следовать за календарем, приковывать себя к анналам. А еще можно сказать, что он жаден до жизни. В каком-то смысле он похож на другого Творца: один день для него — как тысяча лет, один год может превратиться при рассказе в один миг или в паузу между словами, а порой бывает и так, что Дух истории тратит на рассказ о событиях гораздо больше времени, чем заняли сами эти события. И все это для того, чтобы показать, что ему виднее, какие события важные, а какие нет, а сам он по-хозяйски обращается с вечностью. Другими словами: проходит много времени, и делить его на годы и дни — как чертить линии по воде: они все равно сливаются.
Прошло достаточно много времени, чтобы Торвальд выучил свой урок настолько хорошо, что уже мог сопровождать старца Симона на его проповедях. Говорил Симон о самом злободневном — растущей вражде между римской и греческой церковью. В те годы как раз было предпринято множество новых попыток к примирению: и посредством переписки, и через посылку посольств, разъезжавших между Римом и Византией, но все напрасно. Истина, которую Запад и Восток понимали по-своему, тонула в спорах, и никакие ученые трактаты, без числа сочиняемые обеими сторонами, дела поправить не могли, а только все запутывали еще больше.