Еретик, сам того не зная, задел Торвальда за живое. Богомил напомнил ему об искушении, которое он давно отверг, — объявить дьявола князем мира, а потом примкнуть к доброму Богу в борьбе против зла, исход которой был неясен. Это искушение, урезающее власть Бога и уповающее на человеческий героизм, дремлет в большинстве людей на протяжении всего существования мироздания.
«Мы знаем, — добавил старец, — что лишь немногие могут достичь совершенства и принять высшее крещение. Ты один из этих немногих, ибо уже ступил на этот путь, живешь в целомудрии, не ешь мяса, не пьешь вина...»
«А как же другие, которые не могут принять высшее крещение?» — спросил Торвальд.
«Они будут вновь и вновь рождаться в этой мрачной юдоли слез, — сказал богомил, — до тех пор, пока не обретут истинное знание, которое поднимет их к свету».
Богомилы все были братьями в духе, среди них никто не носил высоких чинов, но все-таки и они делили людей на достойных и недостойных — даже братьев своих. Это показалось Торвальду прискорбным, и в конце концов он прервал разговор и прогнал богомила. Но одновременно бес гордыни, падкий на похвалы, впустил в него когти. Ведь Торвальду было радостно, что эти еретики слышали о нем, уважали его, доверяли ему, обращались к нему и верили, что он — один из чистых.
Упрямее беса гордыни никого нет, потому что он питается не только честолюбием, но и радостью, которую всякий испытывает от добрых дел и трудно доставшихся побед. Это позволяет ему проникать в двери, из которых выгоняют остальных бесов. Торвальду сей бес был знаком с давних пор, и он не забывал хорошенько следить, чтобы не допускать его к себе близко. Как часто бывало, он и на этот раз призвал на помощь ангела смирения, с которым любые поползновения к самодовольству становились нелепы. Именно смирение спасло Торвальда, когда бес пришел к нему после долгой и трудной ночи бдений в обличье архангела и сказал:
«Я ангел Гавриил, посланный к тебе».
«Ты ошибся, — сказал Торвальд, — я не достоин, чтобы ко мне посылали ангелов».
И бес исчез, злобно ворча. Но затем вернулся. Так уж получалось, что беса гордыни Торвальд никогда не мог прогнать полностью. Бес этот был остроумен и изобретателен, он пытался даже заставить Торвальда кичиться тем, что ему удалось превзойти всех по части смирения! А однажды бес гордыни подбил его сообщить Маркосу, что он наконец избавился от всех бесов!
«Это невозможно сделать, — сказал Маркос, — как нельзя одеждами перекрыть дорогу ветру».
«Я могу молиться неустанно, и разум мой при этом не блуждает», — сказал Торвальд.
«Хорошо, коли так, — ответил Маркос. — Тогда попроси Бога, чтобы Он позволил дьяволу вновь начать искушать тебя как можно скорее, иначе твоя душа не будет расти над собой».
Глава 33
Молитва сердца
Торвальд не солгал. Он и впрямь мог молиться неустанно, и разум его шел прямой дорогой.
Иные по тысяче раз без передышки читают Иисусову молитву и молитву Богородице, при этом осеняя себя крестным знамением, падая на колени и простираясь ниц столько раз, сколько смогут, как Маркос, сосед Торвальда по пустынножитию. Но они не молятся молитвой сердца. А суть ее такова, что ты молишься так долго, что уже теряешь счет молитвам, и в сознании не остается места для чисел. Неизвестно, может быть, ты тысячу раз скажешь: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя», может, четыре тысячи сорок восемь раз. Главное — постоянно повторять эту молитву в уме, горячо и искренне, отождествлять ее с собственным дыханием и биением сердца, пока она не очистит твой ум от всего, кроме Света мира.
Торвальд потратил многие часы, чтобы найти молитву в своем сердце. Он словно дышал этой молитвой и пытался сделать так, чтобы слова молитвы приходились на каждый удар сердца. При этом на него нисходили спокойствие и удивительная легкость, граничащая с весельем, и все вокруг становилось ясным и понятным. Так, вопреки проискам демонов Торвальд мало-помалу выбрался на верную дорогу. День ото дня у него все лучше получалось отдаваться молитве всем своим существом. Слова молитвы вызывали перед его взором образ Христа, который всем правит и сидит высоко под сводами соборов и все же находится столь близко к людям, что ничто не ускользает от Его взора. И сам он уносился мыслью к тому дню, когда стоял под куполом посреди Айя-Софии, только что прибыв в Константинополь с полным багажом надежд, пораженный чудесами и знамениями. Но на этом воспоминании он не задерживался, оно тотчас порождало другое — более сильное, более важное. Он видел, как он — ничтожнейший из всех — стоит перед иконой Божией Матери в церкви святого Иоанна Златоуста; он на удивление хорошо помнил, как близка Она была ему, с каким искренним участием смотрела на него и понимала его раньше, чем он успевал о чем-то сказать или подумать.