Все чаще и чаще он стал читать простую молитву Богородице: «Пресвятая Матерь Божия, помилуй мя». Она также хорошо совпадала с его дыханием и сердцебиением, как и Иисусова молитва, но действовала лучше. Бывали минуты, когда ему казалось, что зла в мире больше нет, и он преисполнялся доверия ко всему окружающему. Он научился без сожаления отпускать эти сладостные миги от себя, ведь никто из смертных, живущих земной жизнью, не может пребывать в раю непрестанно. Но едва великий свет угасал, он сразу начинал ждать его возвращения.
«Я могу молиться, и разум мой при этом не блуждает», — сказал Торвальд Маркосу, забыв про истину, которой прежде следовал: не похваляйся тем, что имеешь; может статься, оно лишь одолжено тебе на малое время. После этого он вдруг начал слышать голоса.
«Почему, — вопрошал первый голос, — ты хочешь молиться в одиночку? Отчего ты хочешь быть один в этой пустыне? Господь сотворил человека не для того, чтобы он думал лишь о себе, но дабы он радовался с радостными и грустил со скорбящими».
«Господь, — говорил второй голос, — не давал всем людям одинаковых даров. Каждый делает то, к чему лучше способен, по той милости, что дана ему».
«Не говори: «Что могу я, несчастный?», — твердил первый голос, — не унижай себя в глазах Бога».
«Святые, — говорил второй, — спаслись верой и благодатью».
«Христос, — опять вступал в разговор первый, — вернулся к людям и служил им, и вложил в уста апостолам слова, что вера без дел мертва».
«Никто не должен кичиться добрыми делами, — говорил другой. — Люди совершают добрые поступки, чтобы снискать похвалу у других, а тот, кто постоянно пребывает в молитве, не сделает ничего, что не было бы добрым. Если враг не может отвратить наш ум от молитвы ненужными и суетными мыслями, он подсовывает нам помыслы о благородном поступке, чтобы хоть каким-то образом отвлечь нас от молитвы — ведь ее он вовсе не может терпеть».
«Кто достиг спокойствия ума, — продолжал первый голос, — да отринет его и да пойдет трудным путем».
Эти голоса не оставляли его в покое ни днем, ни ночью — особенно ночью, хотя он не желал слышать их. Однажды он целый день молился, чтобы в следующую ночь они остались за порогом: «Царица Небесная, матерь милостивая, жизнь моя и радость, и надежда, скажи мне, откуда эти голоса, скажи мне, кого из них мне слушать, или заставь их умолкнуть ласковой силой Твоей».
Той ночью он спал крепко, а под утро открыл глаза и увидел, что у его лачужки нет крыши и с небес на него смотрит жена, облеченная солнцем, и под ногами ее луна, а на голове ее венец из двенадцати звезд. Она простирала к нему руки и звала его по имени — значит она знала, что он существует.
Весь следующий день Торвальд задумчиво просидел перед своей хижиной. Ближе к вечеру он отогнал козу к Маркосу и отнес Афанасию «Филокалию» — никто из них не спросил, куда и зачем он собрался. Затем он вернулся к себе, сунул в котомку каравай хлеба и головку козьего сыра, подпоясался веревкой, взял в руку посох и пошел вперед, не оборачиваясь.
Глава 34
Мост через реку
Он целыми днями шагал через горы на север. На пути оказались селения, по которым прокатилась война. Дома были сожжены дотла, мельничные колеса разбиты, нивы выжжены, вороны выклевали глаза у полумертвых овец. У обочины лежал ребенок с разбитой головой, а во рту у него были черные мухи; чуть поодаль — его мать, раскинув ноги, и ее глаза в смертном ужасе глядели в ясное всевидящее небо.
Торвальд шел мимо, не отводя глаз, и его сердце переполнялось горькой тоской и гневом. Вскоре догнал группу людей и от них узнал, что здесь произошло.
В этих краях сходились владения греков, болгар и сербов. Слуги византийского императора выколотили из жителей все, что было можно, но за ними явились мытари болгарского царя, еще более настырные. Местные жители ничего дать им не могли, тем более что летом была большая засуха и урожай оказался скуден. Болгары сочли их нежелание платить налог мятежом и прошлись по селениям огнем и мечом. Такая расправа казалась им делом богоугодным, так как обитавшие здесь нечестивые еретики-богомилы, не признающие над собой ни Христа, ни царя, заслуживали только самого худшего.
«А сами вы богомилы?» — спросил Торвальд у своих собеседников. Они закивали головами.