Вместе они дошли до реки, несущей бурные воды меж крутых берегов. В одном месте река сужалась; здесь через нее были перекинуты толстые стволы, связанные веревками.
У моста стояла толпа, в основном женщины с детьми и старики. Все они были богомилами, бегущими в поисках лучшей доли на север. Но расположившиеся на мосту вооруженные люди их не пускали. Несчастным беженцам оставалось ждать голодной смерти или чуда.
Торвальд подошел к мосту и спросил, чей это отряд. Ему не смогли толком ответить: дорогу богомилам преграждали вовсе не солдаты, а православные крестьяне с рогатинами и серпами.
«Не хотим мы этих побродяг, которые сжирают все на своем пути, как саранча!» — говорили они.
«Эти люди безоружные и мирные», — отвечал Торвальд.
«Еретикам веры нет!».
«Их дети умирают с голоду», — сказал Торвальд.
«Своя рубашка ближе к телу. У нас тоже дети».
Торвальд обернулся к беженцам; он весь стал как натянутая струна. Он взял на руки ребенка, и тот без страха прильнул к его шее. Затем он поднял на ноги его мать и велел ей идти за собой — и она пошла, а за ней потянулись остальные. Торвальд с ребенком на руке подошел к мосту. Он чуял над собой несокрушимую силу, подобной той, что в древности заставила расступиться воды.
Крестьяне на мосту принялись кричать на него и потрясать своим оружием, но больше от растерянности, чем от жажды крови. Когда Торвальд приблизился к ним вплотную, они опустили свои серпы и рогатины. Ведь большинство людей устроено так, что не хотят никого убивать, если эту задачу нельзя переложить на других; крестьяне на мосту, даже полные ненависти, в сущности, были войском без головы. Они оказались бессильны перед решительностью Торвальда.
Еще мгновение — и они посторонились. Беженцы перешли мост вслед за своим неожиданным вождем. Ступив на тот берег, они, плача от радости, стали просить Торвальда не покидать их.
«Какое-то время мне с вами по пути», — сказал он.
Очевидно, богомилы решили, что сбылась их вера в то, что от всех зол и напастей можно спастись любовью; да возлюбим зло до тех пор, пока оно не станет добрым, — говорили их предводители. Богомилами были они — то есть людьми, милыми Богу, и каждый из них был чашей, светом наполненной, и чаша была для них знаком священным, заменяющим унизительное орудие казни — распятие, которому они никогда не станут поклоняться. Такие чаши и по сей день можно видеть на древних надгробиях в Боснии, если их, конечно, еще не взорвали те, кто по сей день воюет там за правую веру.
Так пели богомилы, уходе по дороге в лес, а крестьяне на мосту бросали друг на друга злые взгляды, словно хотели немедленно найти виновного: кто пропустил этот нечестивый сброд через мост? Не я и не ты... Или над нами сам черт шутит? Кто-то из них — дабы снова не спасовать перед чертом — поджег мост. Сухая древесина радостно занялась, и вскоре мост разошелся на отдельные стволы и рухнул в поток, который принял его, шипя как тысяча гадюк. Беженцы из голодающих селений, которые подошли к реке позже, так и остались на южном берегу. Торвальд о них не знал и не видел, как они погибли.
Глава 35
Встреча в Киеве
После этого следы Торвальда на какое-то время теряются.
Но Дух истории знает, что о каждом человеке нам бывает известно лишь несколько событий из его жизни, а между ними тянется тропа, заросшая травой забвения.
На помощь нам придет Торстейн Жуть. Это он увидел старого друга на рыночной площади в Нижнем городе Киева как раз в тот момент, когда Торвальд явился из долгого путешествия. Эта встреча была судьбоносной, она на всю жизнь врезалась Торстейну в память, и он никогда не уставал рассказывать о ней, если находились слушатели.
«Торвальд был в рваном балахоне, подпоясанный веревкой, — говорил он, — и его ноги были разбиты после того, как он прошел без остановки через семь стран. Но на его лице не было усталости. Его волосы и бороду немного тронула седина, глаза запали, и все же он не выглядел стариком».
«А сколько ж ему было лет?» — спрашивали исландцы, которые слушали Торстейна Жуть, приехавшего издалека, чтобы поведать им о чудесах и дивах мира.
«Мы с ним сверстники, — отвечал Торстейн, — но он показался мне одновременно и гораздо старше, и намного моложе, чем я сам».
«Как такое возможно?» — спросили исландцы.
«Он много знал, — ответил Торстейн. — И вместе с тем он был восторжен, совсем как ребенок. Казалось, он ни в чем не нуждался, зато радовался всему. И над ним был свет, словно рядом со мной шло солнце».