«Ну, если тебе хочется, чтобы мы оба скучали... — со вздохом сказал Торстейн Жуть. — Но помни: мой кошелек также и твой. Бери из него, сколько захочешь».
Торвальд нашел себе пристанище вне городских стен на Яру — в просторной лощине, расширявшейся от Днепра. Нанятые вольноотпущенники построили ему дом-мазанку со стенами достаточно толстыми, чтобы не пропускать ни жару, ни холод. Крышу изготовили из тонких стволов и ветвей, а затем покрыли соломой. Торвальд сам натесал досок для двери и навесил ее на петли. Внутри дома из обожженной глины и плоских камней была сложена конусообразная печка. От ее задней стенки жар шел к лежанке, возле которой Торвальд установил высокую конторку. Под домом вырыли погреб, а позади дома разбили огород. В деревьях, которые росли перед входом, Торвальд расширил уже наметившиеся дупла — в надежде, что в них поселятся пчелы. Дом и дворик возле него обнесли плетнем — таким высоким, чтобы его не могли перескочить козы, которых Торвальд решил завести.
Этот труд отнимал силы, но давал взамен кое-что другое — бóльшее. Торвальд смотрел, как белеет на солнце его дом, и думал, что раньше он никогда — если не считать хижины, которую сложил в горах в бытность отшельником, — не прилагал руку ни к чему, что может источить моль и ржа, что под действием ветра и воды непременно растрескается, развалится и рассыплется в прах. Однако этот труд отнюдь не казался Торвальду бессмысленным. Теперь ему осталось лишь очинить перья, встать за конторку и начать писать.
Торстейн принимал во всем этом живейшее участие — именно на его ногаты шло строительство. Он был очень доволен, что может помочь другу.
Зато не был доволен другой человек, который каждый день проходил мимо огорода Торвальда. Это был Ферапонт, называющий себя Афонским. На Афоне он когда-то жил в большом монастыре со строгими правилами и суровым уставом, и с тех пор почти все, что говорили и делали другие, казалось ему не вполне правильным и даже греховным.
Ферапонт подумывал о том, чтобы основать в этой лощине монастырь. Пока же он вырыл себе поблизости пещеру в крутом склоне и жил там в надежде, что еще кто-нибудь последует его примеру и в конце концов под его чутким руководством соберется целая община, которая будет пребывать в святой аскезе. Ферапонт невзлюбил Торвальда с тех самых пор, как тот пришел в Яр. Как ни мал был домик Торвальда, а все же он встал поперек планов Ферапонта. Лучше бы он вырос в другом месте. К тому же Ферапонт чувствовал нутром, что Торвальд станет ему соперником в разных делах. К ним обоим приходили гонцы от епископа Иоанна и просили потрудиться на благо христианства, ведь все грамотеи были чрезвычайно востребованы в Киеве — для церквей, возводимых по всей Руси по велению Владимира, требовались священные книги. Торвальд, Ферапонт и другие бывшие в городе книжники неустанно делали списки «Апракоса», «Палеи», «Житий святых». Торвальд достиг в этом деле больших успехов — буквы в его книгах были такие четкие, как будто сами бежали навстречу читающему глазу.
И вот слава о нем дошла до Феодоры, дочери Свейналь-да, — женщины, у которой Торвальд давным-давно побывал в гостях в доме купца Ингвара, иначе Игоря, ее мужа. Это от нее он впервые узнал о святых иконах. Разумеется, сама Феодора уже не помнила гостя-варяга, который пробыл у нее дома несколько вечеров, пока сказитель излагал историю о Тристраме и Исенд. Но ее добрый знакомый Торстейн Жуть сообщил ей много лестного о своем друге, а после того, как Торстейн рассказал, как Торвальд вступился за род человеческий перед Ферапонтом Афонским, ей захотелось пригласить его к себе домой..
«Не слушай его слов, Господи! — рассмеялась она. — Он прямо так и сказал?»
«Да, и еще много другого, я не все запомнил», — ответил Торстейн Жуть.
Торстейн принес нашему рассказу много пользы. Часто он одним своим присутствием напоминал Торвальду о вещах, которые не попадали в его поле зрения. А сейчас Торстейн сделался связующим звеном между ним и женщиной.
Торвальд, однако, долго отказывался сходить в гости к богатой даме. «Отвык я от зажиточных домов, — говорил он, — я там буду как рыба на горе».
Но Торстейн называл его самоуничижение глупостью.
«Эта дама скучает, — сказал он, — что нетрудно понять. Она сидит со своими слугами в большом доме, и никто не смеет зайти к ней в гости из-за золовки Анны, которую ее муж Ингвар оставил присматривать за женой и домом. Эта Анна каждого, кто только переступит порог, пока ее братец в отъезде, почитает за любовника Феодоры».