«А где же купец Ингвар?» — спросил Торвальд.
«Прошлой весной он уехал на север в Бьярмаланд покупать меха, — сказал Торстейн, — и сказал, что не вернется, пока не нагрузит ими три струга. Князь Святополк Туровский дал ему людей, чтобы выколачивать из бьярмаландцев товары по дешевым ценам, они в этом походе в доле. Честно признаться, мне кажется, для Феодоры будет лучше, если бьярмаландцы убьют ее муженька».
«Ты сам не прочь на ней жениться?» — спросил Торвальд.
«За меня она не пойдет, — уверенно сказал Торстейн. — Ингвар, когда пьян, настолько теряет рассудок, что колотит каждого, кто подвернется ему под руку: друзей, врагов, родню, рабов и жену. Однажды он, пьяный, изрубил секирой в щепки ее иконы. С тех пор Феодора образов больше не пишет».
Услышанное подвигло Торвальда принять очередное приглашение в гости. В его представлении Феодора больше не была ни богатой дамой, движимой суетным любопытством поглазеть на отшельника, ни смутным напоминанием о часах, проведенных в ее доме, настолько не похожих на все прочее, что лучше бы и не ворошить их. Теперь, казалось ему, он обязан просто-таки пойти к ней, ведь, возможно, ей нужна помощь...
Впрочем, по виду Феодоры, дочери Свейнальда, нельзя было сказать, чтобы она нуждается в помощи или ищет у кого бы то ни было поддержки; в глазах ее горел насмешливый огонек. Это Торвальд заметил сразу же, как только они с Торстейном переступили порог ее дома. Она произнесла «Добро пожаловать» со сдержанной улыбкой и пригласила побратимов в свои покои. Вслед за ними вошла ее золовка Анна, высокая, костлявая, суровая на вид женщина; она заговорила с гостями как хозяйка дома; при этом обе женщины даже не глядели друг на друга.
Торвальд уже бывал здесь. Вдоль одной стены висели красные сарафаны, красиво расшитые прихотливо переплетающимися синими, белыми и золотыми нитями; эти линии создавали рисунок, главным в котором были полевые лилии и драконы с разверстыми пастями, но не страшные, а как бы озорные. На столе лежали льняные рубахи с широкими рукавами, окантованными золотой и красной тесьмой. Все это были великолепные вещи, и Торвальд вежливо похвалил их. Но не сдержался при этом и заметил, что именно здесь впервые услышал, как пишутся святые иконы. Но едва он вымолвил это, как по выражению лица Феодоры понял, что сделал что-то не так, и прикусил язык.
«Я больше не пишу икон, — сказала она. — Епископ Иоанн говорит, что мои образа неверные, он запретил вывешивать их в Десятинной церкви, а после этого никто уже не захотел забирать их к себе в дом. Я шью женскую одежду, как видите».
Торвальд посмотрел на нее с сожалением и удивлением: неужели пьяный дебош мужа и строгий церковный канон объединились, чтобы отнять у этой женщины искусство, которым она владела лучше всего? Феодора смотрела прямо; глаза у нее большие и черные, волосы светлые, но как будто присыпанные золой. Годы начертали свои знаки на ее лбу, нос казался чуть крупнее, чем раньше. Но она все еще была красавицей. Больше всего она напоминала плод накануне осени, впитавший в себя солнце и соки лета, и хотя впереди еще могли быть теплые дни, ночной заморозок в любой момент мог больно ударить по нему.
«Торстейн рассказал мне, что ты великий воин и еще более великий ратник Божий», — сказала она.
«Торстейн слишком много говорит, — ответил Торвальд. — Я успел побывать и тем, и другим, но сейчас так сложилось, что я больше не знаю, кто я».
«Наверно, плохо так жить?» — спросила Феодора.
«Я решил оставить все как есть, — сказал он. — По крайней мере я безобиднее, чем тот, кто уверен, что он всегда прав».
«Лучшие люди так безобидны, что это им просто во вред, — сказал Торстейн Жуть. — Например, Борис, сын Вальдимара. Он славный малый, истинный хёвдинг, хоть и молод годами. Я с ним сражался против печенегов и знаю, сколь он решителен в бою, он великолепно разбирается в людях и, когда нужно, умеет их мирить. И все же он не любит главенствовать над другими».
«Я слыхала, что Вальдимар собирается посадить его князем в Ростове», — сказала Феодора.
«А он настолько молод и глуп, что наверняка не откажется, — сказал Торстейн и разозлился. — В этом случае он будет сидеть далеко от Киева. А его брат Святополк между тем окопался в Турове, где притесняет народ и откуда снаряжает походы на Север и Восток, чтобы набрать богатств и купить себе союзников».
«Он взял себе в жены дочь польского короля», — добавила Феодора.