Глава 37
Пастырь душ
О чем думал Торвальд, когда в своих странствиях решил сделать остановку в Киеве? Он долго жил в главной христианской стране — Византии; может быть, ему стало любопытно, как обстоят дела у народа, который крещен недавно? Возможно, он и себе отводил какую-то роль в приобщении Киева к христианству? А может статься, он сам не знал, зачем пришел сюда и поставил себе домик в Яру.
Он не искал встреч с людьми, но не прогонял никого, кто приходил к нему. Он знал, что одиночество не способно излечить чувства от смятения, и в то же время верил, что гость может принести в дом радость.
Некоторые из приходящих к нему считали Торвальда мудрецом и пророком; ведь порой он находил в них достоинства, о существовании которых они даже не подозревали. Это касалось в основном людей, которые считали себя ниже всех. Торвальд обращался с ними так, как если бы они были достойны самого лучшего.
«Ты хочешь, — сказал Торвальд одному из своих гостей, — найти верное средство прогнать все черные думы и страшные соблазны. Разумеется, есть много способов одолевать их и обращать в бегство. Но ты никогда не прогонишь их окончательно. Если кто-нибудь придет и скажет, что может забрать у тебя все злые мысли, — не верь ему».
После разговоров с ним люди неизбежно становились другими — сначала в собственных глазах, потом в общении с окружающими. Хотя, конечно, бывали среди гостей Торвальда и такие, кто не воспринимал его слова и даже не пытался сделать над собой усилие, чтобы понять его.
О Торвальде ходили разные рассказы, и было непонятно, как же их понимать, но от этого они еще сильнее врезались им в память.
Один купец пришел к Торвальду и спросил, как ему молиться, чтобы вымолить благополучное возвращение корабля, который он ожидал из Корсуни. Торвальд немного помолчал, а потом сказал: «Разве ты не знаешь, что Бог устал? Мы призываем Его лишь для того, чтобы попросить о подмоге или услуге, но никогда не даем Ему ничего, что облегчило бы Его бремя. Послушай моего совета, дай Ему немножко отдохнуть».
Один богач пришел к Торвальду и хотел, чтобы его похвалили за добродетельное житье. «Я соблюдаю строгие посты, — хвастался он, — вкладываю в свои уста лишь хлеб и соль. Порой я жую с ними луковку-другую, но больше ровным счетом ничего». — «Возмутительно, — сказал Торвальд. — Мне бы хотелось, чтобы ты ел хлеб с медом и жирное мясо, а запивал вином». — «Почему?» — удивился богач. «Если ты довольствуешься хлебом и солью, — сказал Торвальд, — то ты, видимо, считаешь, что беднякам в пищу достаточно воды и песка. А если б ты сам вкладывал в уста мясо и мед, то, может быть, хлеб ты отдал бы им».
Как-то во двор Торвальда вошел юноша — смущенный, заикающийся, одетый в тряпье, изможденный. Явился он издалека; у него был великий замысел: ехать в Корсунь изучать богословие, и он просил милостыню ради поездки. Торвальд выслушал его, затем взял серебряную монету, которую кто-то из гостей просил его потратить на благое дело. Но едва юноша протянул за ней руку, радуясь дару, Торвальд засунул монету в кошель, который носил у себя на поясе. После этого он взял плетеную корзину, положил в нее три луковки и каравай хлеба и подал юноше. Тот принял ее с благодарностями, но все же был разочарован. «Не понимаю», — сказал он. «Чего ты не понимаешь?» — спросил Торвальд. «Не понимаю, почему ты передумал давать мне серебро», — сказал юноша. «Сейчас я тебе объясню, друг мой, — сказал Торвальд. — Я хотел научить тебя и одному, и другому. Первое: что в твоем возрасте не нужно стесняться просить о помощи. Принимать помощь не стыдно. То, что дают тебе другие, все равно принадлежит не им самим. Но вместе с тем я хотел преподать тебе урок, который тебе следует как можно скорее затвердить: не надо рассчитывать на чудо».
Однажды утром Феодора вышла за городские стены; с нею был вольноотпущенник, которому она доверяла. Она не успела сообразить, куда направляется, а ноги уже сами несли ее по тропинке, ведущей к Яру. О чем-то они с Торвальдом Странником не договорили. Может быть, о Боге? Но вероятнее всего — хотя она ни за что не призналась бы в этом самой себе, — ей хотелось поговорить Торвальдом о том, как ей холодно в этом городе, в этом мире: без детей, без икон, без любви. У нее был дом — и все же она была бездомна, у нее было серебро и были слуги, и все же она была нищая. Но по мере приближения к домику в Яру она испытывала все большее смущение, и гордой дочери предводителя варяжской дружины уже было впору сомневаться, сможет ли она вымолвить хоть слово, когда увидит Торвальда.