Феодора спустилась по тропе, идущей по склону, и приблизилась к дому Торвальда. Калитка в изгороди была открыта; она попросила вольноотпущенника подождать и вошла внутрь. Липы, давшие приют пчелам, бросали тень на помост близ дома. Она остановилась в этой тени и вдруг услышала голоса. Сделала несколько шагов вперед и увидела сквозь листву, что Торвальд сидит рядом с женщиной, одетой в черное.
«Отче, — говорила женщина; в голосе ее слышались слезы, — он был такой хороший мальчик, такой маленький и милый. Зачем ему нужно было умирать? Почему я не утонула вместо него?»
«Он бы этого не хотел, — говорил Торвальд. — И его сестры не смогут без тебя обойтись».
«Я не уследила за ним, — говорила женщина. — Он уже не был несмышленышем, но часто забывал, где находится».
«В этом нет твоей вины, — отвечал Торвальд. — Помни это. Ты не могла постоянно не спускать глаз с мальчика».
«Я оступилась, я согрешила, — сказала она. — Отец Ферапонт говорит, что я грешница, но если я раскаюсь и понесу наказание, я вновь увижу моего мальчика».
«Поверь мне, — сказал Торвальд, — Бог не хочет наказывать тебя за то, что ты сделала или не сделала».
«Отец Ферапонт, — продолжала женщина, — говорит, что дети тоже отмечены печатью греха, а мой Глеб ничего дурного не сделал. Я знаю, в нем не было зла, я тебе скажу, отче, это видел всякий, кто смотрел в его большие голубые глаза и слышал, как он разговаривает».
«Дети невинны, — твердо произнес Торвальд и обнял женщину за плечи. — Не сомневайся в этом».
«Если б я еще хоть разочек могла увидеть, как он подбегает, услышать, как он зовет меня, увидеть, как он мне улыбается», — говорила женщина: она вовсе не хотела прекращать бередить свою рану. Ее горе было так велико, что подчиняло себе все ее мысли. Возможно, сейчас ей казалось, что ее самая лютая вина в том, что со временем она позволит горю ослабнуть, даст затупиться его язвящему жалу. Мать оплакивала свое дитя и не желала, чтобы ее утешали, но все же она искала успокоения.
«Зачем Бог так поступает со мной? — простонала она, горько вздыхая. — Зачем Он гневается на меня? Зачем Он так жесток, что забрал то, что Сам дал мне?»
Торвальд не просил ее замолчать. Он не говорил, что Господь милосерден, а пути его неисповедимы. Феодора, словно приросшая к месту, услышала, как он сказал совсем другое.
«Господь не бросает маленьких детей в Днепр, — спокойно произнес он. — Но я не собираюсь защищать Его от твоих упреков. И я не буду просить тебя простить Его или людей, которые не знали, что у тебя произошло. Я знаю, как твое горе велико, я и названия ему подобрать не могу. Я знаю, что ты гневаешься. Что я могу сказать? Давай гневаться вместе. Кричи Ему, пусть Он услышит, каково тебе. Я буду кричать с тобой, если захочешь. А если хочешь, я буду сидеть здесь и молчать вместе с тобой».
Торвальд, конечно, мог, как это сделали бы многие проповедники, сказать скорбящей матери, что Господь рано или поздно обращает все к лучшему. Но он не стал выводить сидящую возле него женщину на эту тропу — и от этого Феодора прониклась к нему еще большим уважением. Ей стало совестно, что она принесла сюда свои горести — такие незначительные по сравнению с тем, что испытывала мать, потерявшая сына. Чем дольше она стояла под деревьями, слушая плач несчастной, тем мельче казались ей собственные тревоги, невзгоды и неудачи.
Глава 38
Борис, сын Владимира
Много людей, не схожих между собой, искали в ту пору встречи с Торвальдом и с Ферапонтом, а также с другими людьми, прославившимися мудростью, пылкостью в вере и глубокими познаниями. Среди них можно было найти и людей влиятельных.
Русь усердно осваивала новую веру. Иные — так как им не было по нраву, что греки презирают их за невежество и дикарство, — стремились изучить православную веру лучше, чем их византийские учителя, в устах которых соль истины уже давно потеряла всякий вкус от слишком частого употребления. Эти люди истово учили молитвы и правила истинно христианского житья. Другие словно опьянели от радости, что обрели правую веру, которая выстраивала бытие в стройную систему и давала человеку ключи от счастья этого и того света. А были и такие, чья вера уже вышла из младенческого возраста, и жизненные невзгоды отпугнули от них уверенность в том, что все в их жизни будет хорошо.