«Я бы меньше всего хотел, — сказал Борис, — управлять людьми с помощью страха. Но я спрашиваю, отче, действенно ли управлять одним добром?»
«Не называй меня «отче», — скромно произнес Торвальд. — Для этого я не обладаю ни подходящей мудростью, ни саном».
«Я называю тебя так, как мне больше нравится, — с улыбкой сказал Борис. — Но я спросил, возможно ли управлять людьми, не имея в руках кнут или меч?»
«А почему бы нет? — спросил Торвальд. — Другое дело, что делать это давно уже никто не пытается».
«Когда я смотрю вокруг, — сказал юный князь, — мне кажется, что мир полон зла, и он вызывает все злое в тех, кому назначено им править».
«Этого еще никто не доказал, — сказал Торвальд. — Не хочу показаться льстецом, но я слышал от многих, что они хотели бы жить под твоей властью, Борис».
Борис взмахнул рукой, словно отгоняя эту мысль.
«Мой отец, — сказал он, — намерен посадить меня княжить в Ростове. Он хочет, чтобы я приучался править. Но больше всего ему хочется, чтобы я готовился стать его наследником».
«По-моему, это хорошо», — сказал Торвальд.
«А по мне, так нет, — сказал Борис. — Мне отвратительны убийства. Мне безразлична слава. Мне скучно раздавать приказы. Я не могу наказывать людей, ибо не уверен в своем праве делать это. Скажу как на духу, мне было бы лучше всего одному, наедине с моей душой, в лесу или в доме, подобном этому».
Торвальд не знал, что и отвечать. Борис, сын Владимира, хочет, чтобы он приобщил его к отшельничеству? Он заглянул в свой разум и стал искать доводы против этого, начав с того, что он-де хорошо понимает, отчего юному князю так мало по нраву править.
«Я был с Ярислейвом, твоим братом, когда он прибыл к трону императора Василия в Миклагарде. Я видел, как император смотрит на нас сверху, из-под сводов дворца. В тот миг я преисполнился такого благоговения перед его властью, что готов был беспрекословно подчиниться любому его приказу».
«О том я и говорю, — сказал Борис. — Тот, кто сидит на престоле, купается в покорности и послушании, и этот хмельной напиток никогда не надоедает. Мои старшие братья, Ярослав и Святополк, день и ночь мечтают о том, что рано или поздно обретут еще более крепкую власть над своим народом, чем даже сам император византийский».
«А потом я увидел деяния Василия в завоеванном городе, — продолжал Торвальд, — когда он мстил своим врагам, пытал их, и оскоплял, и выкалывал им глаза. И я преисполнился такой печали и отвращения к жестокости этого человека, звавшегося равноапостольным, что мне больше не хотелось жить».
«Всякая власть изначально зла, — сказал Борис. — Пьющий из этой чаши сперва вкушает сладкий мед, а со дна выпивает яд, который убивает и его, и всякого, кто приблизится к нему».
«И все же никто не знает этого наверняка, — сказал Торвальд. — Богу угодно, чтобы власть употребляли на добрые дела».
«Он низвергнет правителей с тронов и возвысит смиренного», — сказал Борис.
«Пока не придет этот час, — сказал Торвальд, — нам важно, кто именно сидит на троне. Тот гнев, который может заставить моего друга Торстейна Жуть избить до потери сознания человека в кабаке, заставляет иных правителей разрушать до основания города».
«Когда я выхожу под открытое небо ночью, — сказал Борис, — мне кажется, что оно ложится на меня, подобно грузу. Мое самое горячее желание — пробить эту черную стену, разорвать ее в клочья».
«День светел, — сказал Торвальд, — солнце светит не меньше времени, чем отдыхает. Если ты употребишь светлые часы на полезные дела, ночь больше не будет угнетать тебя».
Тут они на какое-то время замолчали — князь Борис, сын Владимира, и Торвальд, сын Кодрана из Гиль-ay. Наконец Торвальд нарушил тишину.
«Твой отец Вальдимар, — сказал он, — мудр, доброжелателен и куда более терпелив, чем можно было бы ожидать по тому, каким он был в юности. Теперь он хочет сделать тебя своим наследником, и я считаю, что тебе, когда настанет срок, непременно надо принять у него правление, даже если твой разум жаждет другой участи. Ибо если ты не сделаешь этого, все станет намного хуже. Я понимаю, что не имею права просить тебя принести такую жертву, не знаю, принял бы я такой совет, будь я на твоем месте. Но раз уж ты спрашиваешь меня, я не могу умолчать о том, что мне кажется самым правильным».
Солнце, листва и птицы подали им знак, что вечер уже близок. Князь Борис поднялся, поблагодарил Торвальда за советы. Прежде чем уйти, он сказал: