«Я надеюсь, мы сможем рано или поздно продолжить этот разговор».
Через неделю Торстейн Жуть принес другу новость, что князь Борис уехал из города в сопровождении верных друзей. Он согласился княжить в Ростове.
Глава 39
Они заключили друг друга
в объятья
Борис, сын Владимира, больше не приходил в дом в Яру, хотя и обещал. Зато туда зачастила Феодора. Она не была похожа на других гостей Торвальда, и прежде всего тем, что не перекладывала на него свои несчастья и тревоги. Они просто разговаривали о разных вещах. Торвальд, разумеется, подозревал, что ей живется несладко. Он мог, конечно, начать расспрашивать о житье-бытье Феодоры, о ее единственном ребенке, родившемся мертвым, о муже, избивавшем ее под пьяную руку, или о том, как епископ Иоанн осудил ее иконы. Но делать этого он не стал. Торвальд без рассуждений принял правило, негласно предложенное Феодорой: «Ты говори, а я слушаю, что ты говоришь».
Все, кто приходил к нему, только и знали, что задавать вопросы, но, разумеется, лишь о том, что волновало их самих. Никого не интересовало то, что лежало на сердце у него самого. А Феодоре было важно понять его, узнать, как он жил раньше. И хотя она не задавала вопросов, он сам с охотой рассказал ей о своем детстве и о том, что было с ним после того, как он покинул Исландию.
«Дома, когда я был мальчишкой, — рассказывал он, — я часто уходил за родительский хутор в ущелье, по которому текла река. Там я был один, словно в большой церкви, которую никто не воздвиг, кроме Бога: по обеим сторонам отвесные скалы, словно каменные стены, а над ними синий небесный купол. В глубине ущелья был водопад, словно одетый зеленью, в которую были вплетены цветы, а надо всем этим стояла радуга. Однажды я увидел, как это зеленое одеяние ожило и превратилось в женщину в красном платье и зелено-голубом плаще, расшитом золотом. Лицо у нее было строгое, но доброе, она подняла руку, словно указывая на меня, и позвала меня по имени. Брингвет не знала, что и подумать, но надеялась, что я увидел ангела, если вовсе не Богоматерь».
«А кто такая Брингвет?» — спросила Феодора.
«Моя нянька-ирландка, — ответил Торвальд. — Она была добра ко мне, хотя я этого и не заслужил, а у нее были причины ненавидеть всю мою родню».
«Это она научила тебя христианской вере?» — спросила Феодора.
«Она ничему меня не учила, — ответил Торвальд. — Но если бы я не знал ее, мы с епископом Фридриком, видимо, разминулись бы...»
Он рассказал Феодоре все, что помнил о своей юношеской любви, о первом плавании, о службе у Свейна Вилобородого, о сражениях, в которых участвовал. И так он дошел до своего друга Фридрика и миссионерской поездке в Исландию, которая будила в них большие надежды, но закончилась неудачей. Рассказывал он долго, и ему казалось, что благодаря этому своему рассказу он и сам теперь лучше понимает все, что происходило с ним.
«Епископ Фридрик был строг к самому себе, — сказал он. — Он заставил себя жить в суровой бедности. Он считал, что даже иметь друга для него непозволительная роскошь. Он боялся, что это приведет его к погибели».
«Он отверг твою дружбу?» — уточнила Феодора.
«Да, — ответил Торвальд. — Но, по-моему, я прежде сам обидел его».
«Тебе не кажется, что это неправильно: отвергать такой дар, как дружба?» — спросила она. Она как будто обиделась за своего приятеля Торвальда: кто такой этот Фридрик, чтобы прогонять его?
Торвальд рассказал ей о походе на паликан и о захвате Лариссы, о жизни в монастыре и об отшельничестве, о своем скитании по разным странам, таком долгом, что Дух истории не отваживался сопровождать его там. Феодора узнавала все больше и больше о нем, и наконец она спросила, доволен ли он своей участью.
«Случались часы, — сказал он, — когда мне казалось, будто я могу все, и тогда я бывал доволен собой. Но потом дело оборачивалось совсем иначе...»
«Я сомневаюсь, что Бог может все», — неожиданно сказала Феодора, как будто не было ничего естественнее, чем сравнивать Торвальда с Богом.
«Что ты имеешь в виду?» — спросил он.
«Ты сказал: Бог не бросает детей в Днепр, чтобы они утонули. Но если ребенка, упавшего в реку, спасли до того, как стало слишком поздно, тогда мы хвалим Бога».
Торвальд молча посмотрел на нее. Она была не согласна с Тем, Кто правит всем. По печальному выражению его лица Феодора поняла, что мысль, которой она сейчас поделилась с ним, ему отлично знакома.
И еще она как будто только в этот момент заметила, что он выглядит усталым. К нему приходили женщины и мужчины, стар и млад, и он пытался всем дать веру в то, что в жестоком мире они не одиноки. Он принимал на себя груз их тревог, и этот груз с каждым днем становилось нести все тяжелее. Постепенно усталость разделяла жизнь его души надвое. То, что было видимо для окружающих, жило в его улыбке, ласковом голосе, теплом рукопожатии. А невидимая жизнь его была горька, полна тяжких вздохов и жалоб несчастных, в этой жизни его душа немела и глохла, потому что чаша страданий людских, которые принимала она, переливалась через край — держать их в себе ей уже было невозможно, и хотелось отгородиться от них, чтобы хоть немного передохнуть.