Эта невидимая жизнь души Торвальда изредка выходила наружу, давала знать о себе хотя бы намеком в каких-то его словах и поступках. Поэтому для Феодоры не стало неожиданностью, когда она однажды услышала из его уст то, что он и сам не хотел бы знать.
В тот день они сидели на помосте перед домом, и Феодора заговорила о птицах, которые с чириканьем прыгали по двору.
«Было бы любопытно, — сказала она, — узнать, что говорят птицы».
«А ты думаешь, ты сама всегда понимаешь, что говоришь? — ответил Торвальд. Он прежде никогда не говорил с ней так резко. Тут же, впрочем, он, словно извиняясь, добавил: — Едва слова слетают с уст, они становятся как свертывающееся молоко или как запекающаяся кровь. Они превращаются во что-то совсем другое, нежели то, что им было уготовано».
Торвальд сделал долгую паузу и вдруг стал рассказывать о вольноотпущеннике Хоре, который помогал строить ему дом. Некоторое время назад Хор пришел к нему за советом. Он был бедняк, обремененный большой семьей, и решил разбогатеть на торговле. Он взял деньги взаймы у жившего на Подоле богача Глеба, купил струг, сходил на нем вверх по Десне, скупая воск и мед, а затем отплыл с купеческим караваном в Корсунь и продал там все за хорошую цену. Но когда он возвратился в Киев, Глеб солгал, будто Хор занял у него пять гривен, а не три, и вдобавок потребовал двадцать кун пени с каждой гривны, потому что, как он сказал, Хор запоздал с уплатой долга. Хор не добился правды на вече, потому что Глеб нанял лжесвидетелей, которые поклялись, что видели, как они ударили по рукам. Так Хор оказался на грани того, чтобы лишиться всего имущества, а вместе с ним, возможно, и свободы.
«Что ты ему посоветовал?» — спросила Феодора.
«Я не искушен в законах, — сказал Торвальд. — Я посоветовал ему изложить дело самому Владимиру, как только князь в следующий раз откроет двери своей гридницы, и попросил нашего друга Торстейна помочь Хору в этом. Владимир ведь часто приходит на выручку тем, кто попадает в лапы ростовщиков. Так и вышло: князь разгневался на Глеба и решил дело в пользу Хора».
«И этим все закончилось?» — спросила Феодора, хотя уже понимала, что все было иначе.
«Когда Глеб услышал этот приговор, он поклялся, что никогда не уступит презренному рабу. На следующую ночь в дом Хора, что здесь, на берегу, ворвались люди Глеба, самого Хора убили, а жену его изнасиловали. После этого Глеб бежал в Туров, где он может рассчитывать на защиту Свято-полка».
Тут они оба замолчали.
«Хор последовал моим советам — и теперь он мертв», — сказал Торвальд.
«В этом нет твоей вины, — сказала Феодора. — Что еще ты мог сделать?»
Торвальд сидел, повесив голову, смотрел прямо перед собой, но ничего не видел. Случай Хора был примером того, куда могут привести благие намерения. Несправедливость побороли, но она тотчас отомстила с дьявольским коварством. Торвальд был невиновен, но был уверен все-таки в обратном.
«Они приходят ко мне, — сказал Торвальд, не поднимая головы, — они приходят ко мне со своими заботами и горестями, и я не могу отказать им. Они хотят переложить на меня свое бремя, а я пытаюсь доказать им, что, хотя каждый из них меньше песчинки, мир создан именно для них. Они хотят добрых советов в своих бедствиях, а я уже научен, что мои советы могут их погубить. Они просят отогнать от них злые соблазны, а не хотят понять, что они сами гонятся за соблазнами. Они хотят, чтобы я приворожил к ним счастье, как будто чудеса сами растут у меня в огороде. Они смотрят на меня снизу вверх, как на святого и подвижника. А потом бегут к отцу Ферапонту и говорят про меня, что я плюю на законы. Они не получают от меня того, о чем молятся — обильного урожая, богатой невесты для сына или что-то там еще, — и делают вывод, что я не слишком усерден в молитве, и, значит, надо искать другого заступника перед Богом. Они хотят наверняка знать, настолько ли велик их грех, и получить точное указание, что бы такое совершить ради избавления от адских мук. Они хотят, чтобы я взял их поступки, взвесил, отмерил и указал им, где будет их место в том мире, который грядет. Я спрашиваю одного из них: «Я разве Бог?» Я говорю другому: «С Богом не торгуются». Я толкую третьему: «Что мне сказать тебе о рае — тебе, желающему самому решать, кто будет там сидеть с тобой за одним столом?» Я укоряю четвертого: «Ты желаешь, чтобы мир крутился вокруг тебя». А им не нравится, и они говорят: «Ты не отвечаешь на заданный вопрос. Твое учение темное».