Надо признать, не все, что говорил Торвальд, было мудрым, а некоторые из этих слов уж точно вложил ему в уста бес гордыни. По сравнению с Ферапонтом к нему приходило людей все меньше; большинство отказывались производить непростую перестройку своей души, чего требовал Торвальд, — этому большинству легче было следовать строгим предписаниям Ферапонта и его учеников, которые всегда четко знали, какая епитимья полагается за каждый грех, каждый проступок, каждое сомнение. Торвальду было обидно, что люди, которые прежде верили ему, теперь получали камни вместо хлеба. В этом — тут уж постарался бес гордыни — он видел посягательство на свою честь. Никто не хочет мириться с тем, что его отвергают. Каждый взрослый человек — в чем-то ребенок, даже если он много прожил и умудрен опытом, — никогда еще Феодора не видела столь очевидного подтверждения этой простой мысли.
«Никто не приходит и не спрашивает меня, о чем я думаю, никто не спрашивает меня, чему я верю», — сказал Торвальд и был несправедлив — разве Феодора не сидела с ним, не слушала его, не говорила с ним?
Она встала, обняла его голову обеими руками, пригладила его волосы своими сильными пальцами. Он прижался щекой к ее животу.
«Я буду спрашивать тебя обо всем, друг мой», — сказала она.
«Я ничего не боюсь, — сказал он. — Но я очень устал».
Это она понимала даже лучше, чем он сам.
Любовь не поразила их как пущенная с тетивы стрела, не обрушилась на них как разбойник из засады. Больше всего это напоминало то, как если бы ярким светом осветили темную долину.
Солнце клонилось к закату. Но их собственное солнце взошло, и свет его рассекал мрак. Торвальд встал на ноги, и они поцеловались, не сказав ни единого слова. Помост под их ногами скрипел, цветущий куст сирени распространял вокруг свой аромат. Они вошли в дом; там было темно; дрова в печке потрескивали; два голубя ворковали на крыше; листва в саду дрожала под вечерним ветром. У ложа Торвальда их руки снова встретились; через мгновение они оба были наги и не стыдились друг друга.
Глава 40
Хвала любви
Они заключили друг друга в объятья.
Дух, призванный сопровождать нашу историю, уже давно знал, чем пахнет дело, и не собирался это скрывать. Он был ко всему готов. И все же его обуяло удивление, а вместе с тем радость и страх. Он хочет, чтобы Торвальду и Феодоре было хорошо, и все же ему боязно за них, ведь он знает, что любящий беззащитен и рискует больше, чем прежде.
Нет ничего естественнее, чем когда мужчина и женщина склоняют свои сердца друг к другу. Когда любовники ложатся под старое доброе Древо познания и становятся единой плотью с немым напором и красноречивой ласковостью, им не нужны свидетели, они самодостаточны. Объятья — нелепая вещь, если смотреть на них со стороны, а вместе с тем они восхитительно благородны в своей искренности и щедрости тех двоих, которые их достойны. Но когда мужчина и женщина предаются объятьям, они не одни. С ними вместе желание и порок, забота и вожделение, ласковость и жестокость, высокомерие и радость, властолюбие и смирение — если перечислять все, то список выйдет весьма длинный. И смотря по тому, какова эта свита, которую каждый выбирает себе на любовном свидании, он (или она) оказывается достойным или недостойным самого лучшего. Над ложем влюбленных летают ангелы, а вокруг него пляшут черти. Они беснуются и с насмешками указывают на ту плоть, которую следует скрывать, и призывают нас разглядывать ее, да еще куражатся: тереться такими маленькими кусочками плоти, да еще с такой возней, вот уж суетное занятие! Но ангелы знают: надо быть глупцом, чтобы, видя, как палец касается струны, полагать, что знаешь, как рождается величественное чудо созвучий?
Редко когда проходит много времени, прежде чем любви начинает угрожать опасность, но пока она еще не пришла — что происходит тогда? То, что и событиями-то назвать нельзя. Она послала мне весточку вчера. Он ждал меня у ворот сегодня. Она гладила мою бороду. Он уткнулся носом мне в ухо. Мы спустились к реке, и она укрыла меня своими волосами. Он решил показать мне, какой он сильный, и нес меня на руках в горку.