Феодора очень мало говорила о своем муже Ингваре, а Торвальд никогда не расспрашивал о нем. Где он и что с ним, не было достойных доверия новостей. Добрался ли он до Бьярмаланда с отрядом варягов из дружины Свято-полка? Там великий мрак и сильный мороз, народы дикие, нрав у них крутой, и ели они человечину; оттуда некоторые возвращались, обогатившись на мехах, а другие пропадали без вести. Но где бы сейчас ни был Ингвар, он был мечом, висящим над Феодорой, его законной женой, и Торвальдом. Его сестра Анна ждала хоть какой-нибудь вести, которая позволит ей наступить золовке на горло. Узнай она о Торвальде, ей ничего не стоило бы подстрекнуть родичей и приятелей убить его, если она решит не откладывать месть до того момента, пока не приплывет брат, полный гнева. Не забывали Торвальд и Феодора и о злобном Ферапонте, который рассказывал всем подряд, что ересь и легкомыслие Торвальда не доведут его до добра. Ферапонт, конечно же, тоже не должен был ничего знать об их отношениях.
Они почти не говорили об опасностях: зачем обращать слова и мысли на то, что и так неизбежно? Но они понимали, что в глазах мира виновны, и потому были во всем осторожны. Когда Феодора собиралась на свидание к Торвальду, она выходила из дома в голубом плаще и при очелье, но несла с собой в котомке серый бедняцкий балахон с капюшоном и, улучив момент, набрасывала поверх своей одежды. Торвальд залатал свой до дыр протертый балахон, который носил во время странствий, и выходил встречать ее в нем; они казались парой бродяг, двумя нищими вольноотпущенниками, идущими в лес по грибы или по ягоды или издалека пришедшими паломниками. Лес, трава и холмы приглашали их к себе, и с первых весенних дней до осени они редко встречались дома у Торвальда — ведь туда в самый неподходящий момент могли нагрянуть гости. Правда, в городе прибавилось людей, называвших себя старцами и желавших быть пастырями душ, и слава Торвальда стала меньше, чем когда он только что прибыл в Киев, но до сих пор находились желающие принести ему свои беды. Вольноотпущенник Феодоры сопровождал ее в этих прогулках и стоял на страже их любви. Кроме того, он передавал между ними послания. Но он был не единственным их связным. Они посвятили в свою тайну Торстейна Жуть. Он тоже передавал им вести друг от друга: или сам, или посылал к Торвальду своего слугу, веля передать слова, значения которых гонец не понимал.
«Две белки между камнем и деревом», — повторял гонец по дороге в Яр, боясь забыть, как ему казалось, бессмыслицу. Это означало, что Феодора придет через два дня в тот час, когда тень от большого дуба достигнет палевого камня, лежащего чуть к северу от лощины.
«Все стало шиворот-навыворот, — говорил Торстейн, морща нос, — я вожу к тебе женщину, а сам в стороне от такого развлечения! — При этом он делал вид, будто не понимает, зачем Торвальд пустился в такие сложности, заведя отношения с замужней женщиной. — Разве они под одеждой не все одинаковые? — спрашивал Торстейн. — В темноте-то все кошки серы».
«Так кажется только тому, кто сидит в темноте», — ответил Торвальд.
Но, по правде говоря, Торстейн больше обрадовался влюбленности Торвальда, чем прежде — его святости. Он чувствовал, что друг стал ему ближе. Существует поговорка: «У кого есть брат, у того и тылы защищены», а он как раз и был Торвальду тем самым братом. Когда стало холодать, Торстейн предложил им с Феодорой встречаться в бревенчатом доме, который купил для себя недалеко от Северных ворот. А пока они там проводили время, он сам прогуливался на Подоле и рассказывал молодым варягам, отправляющимся на юг, как он одним ударом снес три башки близ Сулы... Или — он сам уже порой путался — это было на войне с хорватами?
Когда трудности приходят извне, влюбленные часто заранее к ним готовы, ибо знают, какого зла следует ожидать и что надо предпринять, чтобы избежать опасности. Но есть опасность, рождающаяся внутри человека. Ведь любящий подобен отшельнику: не успеет он одолеть одного демона, как другой поднимает свою тюленью голову.
Иначе откуда бы мог взяться вопрос, который Торвальд однажды задал Феодоре:
«Кто ты? Откуда ты?»
«Ты прекрасно знаешь, кто я, Торвальд!»