Ферапонт остался стоять, радуясь победе. Он был прав, он знал, что именно этим все кончится! Кто сеет сорняки, пожнет грех. Кто сеет легкомыслие, пожнет разврат. Торвальд упадет, и падение его будет глубоко.
Он решил, что рано или поздно выяснит, кто эта женщина, которая тайком ходит к Торвальду.
Глава 42
Мой Бог — твой Бог?
Но мог ли Торвальд благодарить Господа за Феодору, даже если она была для него отрадой, а он для нее радостью, даже если само ее имя означало «Божий дар»? Он не забыл, как Фридрик говорил, что каждый, кто хочет сломать хребет злу, должен идти в этом до конца, а прежде всего обязан разорвать те узы, которые завязаны с наибольшей лаской. Теперь же его убаюкивала как мягкая перина любовь к женщине, и с нею пришел соблазн почитать творение прежде Творца, а это — начало всех остальных грехов. Не для того старец Симон вытащил его из постели константинопольской потаскухи, чтобы он возжелал — и не просто женщину, а жену ближнего своего! Отшельник Маркос благословлял искушения, встречал их с распростертыми объятиями, но они служили ему для того, чтобы перебарывать их и вновь отсылать дьяволу с победными кличами, а вовсе не для того, чтобы покоряться им.
Он жил, как и прежде: благодарил Господа за каждый день, возделывал свой сад, выслушивал горести тех, кто обращался к нему, собирал мед, писал книги, любил Феодору.
«Смотри, — говорил он ей, — ночь прошла, новый день взошел. Мы не похожи на других, иначе для нас не было бы причины существовать. Человек — как ковчег в бушующем море, и когда высокие горы скрываются под водой, и неясно, куда плыть, и волны яростно хлещут через оба борта, тогда каждому необходимо прежде всего следить, чтобы его ковчег был хорошо просмолен верой как снаружи, так и внутри. Мир над нами и вокруг нас полон чудес, но вместе с тем полон зла и несправедливости — так оно было прежде, так оно есть и теперь. Страдания этого мира так велики, что умаляют все хорошее, что касается только нас самих. Неверно, Феодора, не думать о чужом горе, ибо так мы создаем своей душе фальшивое спокойствие».
«Я согласна с тобой, Торвальд; у меня не выходит из головы пожар, уничтоживший самые бедные дома на Подоле: трое младенцев сгорели заживо и две матери обгорели чуть ли не до смерти, пытаясь спасти своих детей, — а все же солнце светит, и люди идут по своим делам, как будто ничего не случилось, хотя это произошло всего лишь на прошлой неделе. Я этого не понимаю».
«Я тоже», — сказал он.
«В одной старинной повести говорится, — сказала Феодора, — как богиня любви послала одному юноше такое несчастье, что в него пылко влюбилась его собственная мачеха. А сам он почитал другую богиню, и когда он обратился к ней за помощью, она сказала: «У нас, у богов, закон такой, что никто не препятствует тому, что уже решено другим богом». Я подумала, что те, кто верит во многих богов, лучше нас способны объяснить жестокость, жертвами которой оказываются те, кто не заслужил ее».
«На первый взгляд оно так, — согласился Торвальд. — И все же те боги, о которых ты говоришь, — это всего-навсего могущественные правители, которые играют людьми как куклами и следуют правилам, считаться с которыми нужно лишь им одним. Единый истинный Бог, — продолжал он, — все держит в Своей руке, без Него справедливость не восторжествует».
«Но Его справедливость, — сказала Феодора, — непостижима. Эти невинные дети, которые сгорели, и их матери...»
«Знаю, — сказал Торвальд, — как я могу забыть их? Но верить — значит каждый день смиряться с тем, что Бог непостижим».
«Но я не смиряюсь с этим, — сказала Феодора. — Я не принимаю таких условий, я ничего не могу с собой поделать, просто не хочу».
«Это я понимаю, — сказал Торвальд. — Если ты гневаешься на Бога, то Он это непременно услышит. Но любому тяжело жить в гневе. Молись, и тогда твой гнев пройдет».
«О чем молиться? — спросила она. — Помнишь всех тех, кто приходил к тебе и спрашивал: «Отчего моя молитва не была услышана? Разве мы не умеем молиться?» А потом они просили тебя помолиться за них: «Попроси, чтобы мой корабль пришел, найди потерянное кольцо, вызови дождь или солнце, найди покупателя на воск и мед...».
«Я, — сказал Торвальд, — мог попытаться избавить их от страха, что все пойдет не так, как они просили. Больше я, видимо, ничего не мог сделать. Но это все-таки лучше, чем ничего».