Торвальд и Феодора мало интересовались новостями и едва ли замечали, что время течет. Но сейчас отовсюду веяло холодом, и для них мирные дни закончились, как и для всех остальных. Кто счастлив в любви, тот не хочет изменений в своей жизни, но в душе всегда знает, что рано или поздно это может закончиться. Он не желает об этом думать, но все равно опасается того, что настанет день, когда ему скажут: «Довольно ты поблаженствовал, хватит уже!» И тут не важно даже, считает ли он, как Торвальд, виновным себя уже потому, что счастлив; в любом случае человек догадывается, что запас счастья в мире ограничен. И он не может не задаваться вопросом: «Кто я такой, что пью его большими глотками?»
Но Торвальд и Феодора не поддались страху. Наоборот, они решили, что настало время думать не только о себе. Люди побогаче запирали двери на засовы, на голытьбу натравливали собак, у амбаров с зерном выставляли вооруженную стражу. Со двора Владимира голодных и убогих гнали взашей, чего раньше никогда не бывало даже в самые лихие времена.
У Торвальда было еды в избытке, у Феодоры было серебро; они ходили по лачугам на нижнем конце Подола и одаривали людей. Больше всего им хотелось бы делать это незаметно, но так получалось редко. Им приходилось принимать слишком шумную благодарность, слишком пышные благословения, а иногда встречать молчаливую ненависть от тех, кому они только что помогли, но кому все равно были заказаны пути к выживанию. Поодиночке или вместе они ходили из дома в дом, порой, если требовалось нести много поклажи, с ними ходил вольноотпущенник Феодоры. Они больше не говорили о Том, Кто правит всем и посылает свет и тьму правым и виноватым, им казалось, что они уже сказали друг другу о Нем все, что могли.
«Поутру я проснулся с сильной болью под ребрами, — как-то сказал Торвальд, когда возвращались с пустыми котомками. — Словно мучил меня, он что-то говорил мне, этот бес, но я ничего не понял».
«Упаси тебя Бог, — сказала Феодора, — ты сейчас не должен слечь больной».
«Ничего, пройдет, — сказал Торвальд. — Было бы неплохо, если б Господь послал мне чуть-чуть жизнерадостности. Помяни меня в своей молитве, а мне самому негоже упоминать в них такой пустяк».
«Если я за кого-то и молюсь, — сказала Феодора, — то за детей с Подола. Мы с тобой пожили на свете, мы и так знаем многое, что поможет нам выжить».
Торвальд охотно согласился с этим, тем более что они ни о чем и не спорили. Их разговор, в сущности, был ничем не примечателен. Но не бывает событий столь малозначащих, чтобы они не могли изменить мир: даже маленький камешек, упавший с высокой башни, убивает человека. Им случилось во время этого разговора проходить мимо человека, который сидел, наклонив голову, на камне близ Северных ворот. Это был отец Ферапонт. Он узнал голос Торвальда, да и голос этой женщины он тоже слышал прежде. Он выглянул из-под капюшона и увидел, как они расстаются. Воистину, было бы справедливо наказать Торвальда, этого насмешника, который заводил невинных на неверный путь и высмеивал почтенных старцев. Воистину, было бы достойно и правильно, если бы все узнали, что этот Торвальд — не только лжец и обманщик, но и ханжа, и развратник, взявший в наложницы жену ближнего своего. Разве ему не правильно показалось, что Торвальд прощался с Феодорой, женой купца Игоря?
Он решил удостовериться в этом: поднялся с камня и пошел следом за женщиной, этой смердящей потаскухой, наложницей лжепророка и еретика Торвальда. Ошибки быть не могло: она вошла в дом купца Игоря, в двух шагах от Золотых ворот.
Глава 45
Святополк в Киеве
Киевская голытьба считала, что ее жестоко предали: где тот князь, который всех затмевал щедростью и обильной милостыней, где тот правитель, что открывал двери всякому?
Владимир тем временем уехал в летний дворец — Берестово, чтобы подготовиться к походу на Ярослава. Он точно знал, что нужно делать, но ему явно нездоровилось. Он был печален, не поднимал кубка со стола, не притрагивался к яствам, прогнал скоморохов и певцов. Сначала он по несколько часов в день советовался с боярами. Затем попросил тех двенадцать, что были ему ближе всех, совещаться без него: «Вы лучше меня знаете, что делать». Он не выходил из опочивальни, а к нему не разрешалось входить никому, кроме дочери Предславы. Неужели князь сильно занемог? Двенадцать бояр, которые мало доверяли друг другу, каждый день подолгу засиживались за длинным столом и, бесконечно обсуждая, усложняли происходящее. Каждый из них пытался втереться в доверие к Предславе и узнать, что с князем, но она повторяла одно и то же: «Отец молчит».