Святополк не растерялся, хотя в день похорон не все пошло так, как он хотел. Он послал людей с подводами во дворец Владимира, чтобы они взломали подвалы и казнохранилище, взяли еду и серебро и как можно скорее привезли на церковную площадь. Затем он поднялся на ступени Десятинной церкви Божией Матери, поднял руки и попросил внимания.
Святополк был высокого роста, рыжеволосый и рыжебородый, глаза суровые, рот большой, голос низкий и мощный. Он стоял в красном плаще поверх кольчуги, и по каждому его движению и взгляду было видно: вот человек, привыкший отдавать приказы. Но когда надо, он мог выглядеть смиренным — точно так же как дьявол может, если надо, принимать обличье ангела.
«Киевляне! — сказал он. — Вряд ли стоит говорить о том, как отец любил вас, так же как вы — его. Сейчас он почил с миром и сидит по правую руку от Господа. Он будет следить за вами, своими детьми, и молиться о том, чтобы у вас все было хорошо и в этом, и в том мире. Нам всем известно, как мой отец Владимир выделялся среди других, и равных ему уже не будет. Неспроста он не назначил кого-нибудь одного из нас, братьев, на свой киевский престол. Может быть, он любил всех нас — двенадцатерых — так сильно, что не мог выбрать кого-то одного и дать ему право первородства. Тут кому-нибудь, возможно, захочется спросить: разве не любил он Бориса больше других сыновей, подобно тому, как патриарх Иаков любил Иосифа больше, чем остальных детей? Это действительно так, но когда самого Бориса спросили, хочет ли он править страной, он отказался, он взял себе Ростов у самых рубежей Руси. Он выполняет свой долг, как и подобает послушному сыну, но дух его жаждет иной службы. Возможно, кому-то еще захочется спросить: разве Ярослав не самый лучший военачальник из вас, братьев, разве Новгород под его правлением не процветает? Это действительно так, но Ярослав обогатил новгородцев, не отослав в Киев причитающийся налог с беломорских мехов и балтийской торговли. Тем дороже выйдет оборона против собак-язычников в Киеве, Турове, Полоцке, тем хуже будет житься киевской бедноте. Ярослав посеял ветер, а пожать может бурю, если только не одумается, не помирится с братьями, и они не поцелуют крест в подтверждение мира и единодушия».
До этого народ молчал с недоверчивым любопытством, но сейчас Святополк сказал именно то, что люди хотели услышать, — и по площади разнесся гул одобрения.
«Друзья и братья! — продолжал Святополк. — Никто не может с полным правом занять трон моего отца, но его святой престол не должен пустовать; если не назначить наследника, это положит начало разным бедам, и печенеги обрушатся на нас, как голодные волки, город сожгут, а вас угонят в плен. Киевляне, я предлагаю вам свою службу, причем по всей справедливости по законам Руси и при уважении к любому решению, которое вынесет вече. Я попытаюсь помириться с Ярославом, ибо, когда братья враждуют, солнце над страной затмевается. Я уже послал людей к Борису, который сидит под градом языческих стрел на Альте, и предложил ему дружбу и любовь, а еще — чтобы он выбрал себе такое дело или должность в стране, которая ему больше по нраву. Я обещаю вам, киевляне, что настанут светлые дни — с Божией и вашей помощью!»
Со Святополком произошло то, что всегда бывает со сладкоречивыми ораторами: чем дольше он говорил, тем больше верил собственным словам. А как же его слушатели? Не казались ли им его слова слишком красивыми, чтобы быть правдой? Думали ли они так: «Он красиво говорит, но почему тогда бегущие из Турова рассказывали нам о его вероломстве и притеснениях, алчности, продающей закон за серебро, и произволе его людей, не подчиняющихся никаким законам?» А может, они пленились его словами, потому что стосковались по лучшим дням? Или же они так были напуганы, что не посмели иного, кроме как принять слова Святополка за чистую монету? Тут и там раздавались выкрики: «Слушайте, слушайте! Слава Святополку!» Торвальд окинул площадь взглядом: по лицам тех, кто внимал князю, он мог прочесть многое. Немалое число людей молчали и опускали глаза, стоило встретиться с чужим любопытным взглядом.
Вдруг послышались клики и шум, загремели деревянные мостовые, затарахтели колеса — это люди Святополка вернулись из дворца Владимира. Они сняли с телег бочки и открыли их. «Подходите, киевляне, и пейте, кто хочет, мед! Помяните моего отца!» — выкрикнул Святополк. Откуда-то приволокли столы, вывалили на них хлеб, сушеную рыбу, горы квашеной капусты. Несколько дружинников выступили вперед; они клали каждому проходящему мимо в ладонь серебряную монету.