Когда Торвальд прибыл в лагерь Бориса, войско князя уже расходилось по домам, но сам Борис с небольшим отрядом все еще оставался на Альте. Усталый, пропотевший, с глазами, налитыми кровью, с запекшимся языком Торвальд подъехал к шатру Бориса, перед которым на шесте был стяг: на белом образ Спасителя. Он так спешил, что теперь силы почти оставили его; он понял: едва ли ему будет под силу спешиться самому. Пошатываясь, он подъехал к двум слугам, стоящим на страже у входа в шатер, и охрипшим голосом попросил их узнать, может ли Борис принять прискакавшего из Киева «Торвальда из Яра», у которого к нему срочное дело.
Бориса Владимировича поставили охранять от печенегов рубежи на Суле. Но стоило в этих краях появиться Борису с восьмитысячным подкреплением из Киева, как печенегов след простыл. Военачальники Бориса не могли прийти к единому мнению о том, что предпринять. Иные хотели гнать печенегов на юг за Сулу, а другие считали, что это вздор: мы, мол, не найдем их, пока они не окружат нас и не засыплют градом стрел в том месте, какое выберут сами. Борис соглашался, что идти за Сулу не стоит, но все же считал, что отпускать войско по домам пока рано. Тогда они разбили лагерь близ Альты и стали ждать — не вполне понятно чего. Тем временем приходили вести, что Владимир занемог, возможно, смертельно, а Святополк выехал из Турова и хочет захватить власть в Киеве. Борис получил письмо от бояр из Берестова, которые просили безотлагательно направить войско в Киев и положить конец проискам брата. Но тут же прибыло посольство от Святополка: брат просил его, оставив войско у Сулы — дабы устрашать печенегов, ехать безотлагательно в Киев: «Выбирай сам, брат, какое владение или должность ты хочешь в стране».
Бояре и сотники Бориса сказали ему такие слова:
«Тебе желаем служить, и больше никому. Мы знаем твою доброту и миролюбие, а сейчас волки разгуливают на свободе, сейчас много предвестий беды, сейчас нужно навострить сердце мужеством и укрепить ум силой. Люди твои испытаны в боях, они взросли под шлемами, вскормлены с конца копья, все пути им знакомы, они много ездили подолам, мечи их наточены, луки натянуты, колчаны полны. Скажи лишь слово — и они ринутся вперед, и ничто их не остановит, мы вычерпаем Днепр шеломами, мы посрамим Святополка и поднимем твой стяг на Горе в Киеве».
Борис поблагодарил их за верность и дружбу, но не захотел следовать их советам.
«Многим из вас отлично известно, что серебро и злато, яства и вино, власть и владения ничего не стоят для меня, — сказал он. — А также честь и слава в боях. Я сражался вместе с вами, когда моему народу нужно было защищаться. Но когда бьются братья, страна рушится, и я не подниму руку на брата: если отец мертв, он будет мне вместо отца».
Целый день после этого сидели бояре за столом с Борисом и истощали свое красноречие, пытаясь склонить его на свою сторону. Но все напрасно. Он был непоколебим.
«Если б все было так, как вы говорите, — сказал он, — и мой брат Святополк собирает большое войско, чтобы напасть на нас, то тысячи братьев сойдутся в схватке из их и нашего войска, берега реки обагрятся кровью родичей и друзей. Не бывать, чтобы я приложил руку к тому, чтобы это свершилось!»
Люди Бориса были грустны, разочарованы и рассерженны — если не на молодого князя, то сами на себя. Что с ними случилось, что они не могут отыскать средство, дабы преодолеть смуту? У них больше не было единой воли, каждый думал о своем. Отдаться ли на милость Святополка? При-минуть к отряду Ярослава? Переждать ли эту бурю дома — в Муроме или в Полоцке?
Когда Торвальд вошел в шатер Бориса, князь поднял глаза от книги, которой очень дорожил: в ней говорилось о Вацлаве, королевиче Богемском, мученике Господнем, убитом собственными братьями-язычниками. Он хорошо принял гостя, предложил ему сесть и велел своему слуге, венгру Георгию, принести медов.
«Твои друзья в Киеве послали меня сказать тебе, что твоя жизнь в большой опасности, — сказал Торвальд. — Святополк послал людей убить тебя».
Борис при этих словах посмотрел поверх головы гостя куда-то далеко — впрочем, не дальше, чем позволял полог шатра. Торвальд не увидел беспокойства в его глазах. Борис давно мысленно шел навстречу опасности. Теперь он знал, кто ему угрожает, и от этого испытал облегчение.
«Лучше умереть, — сказал он, — чем жить в вероломном мире».
«Твоя жизнь ценна», — сказал Торвальд.
«Неправильно говоришь, — сказал Борис. — Моя жизнь не ценнее жизни других».
«Твоя жизнь ценна, — повторил Торвальд. — так как ты можешь спасти других. Святополк не остановится, пока не убьет всех вас — братьев, а за этим последует множество других убийств, грабеж и произвол. Лишь ты можешь воспрепятствовать этому».