Кранмер возвысился, благодаря вошедшим в силу Болейнам. Он никогда не забывал об этом, хотя и не заблуждался относительно нравственного облика этой семьи. Он знал, что Анна может быть льстивой, высокомерной, если надо — очаровательной. Но сейчас перед ним была другая Анна — искренняя, бесхитростная, — какой ее знали только старые друзья. Он смотрел на нее и удивлялся.
— В чем бы вы ни были виновны перед Господом, самообман — не в числе ваших грехов, — пробормотал он.
— Мы с братом одинаково чувствуем, — продолжала она более спокойно, — как будто какая-то сила, пущенная в ход еще в дни нашего счастливого детства, толкает нас все дальше и дальше в сторону от того, что мы всегда любили и ценили. Мы оглядываемся назад и видим, что уже не можем вернуться и не можем остановиться…
— Так всегда бывает, когда главным в человеке становится честолюбие, когда выгода и расчет вытесняют все остальное.
Анна не обиделась. Она с интересом посмотрела на его скромную сутану, красивые руки и бледное лицо, несколько утяжеленное большой челюстью.
— А вы не честолюбивы? Как например кардинал и Кромвель, нет? — простодушно спросила она.
Тонкие жесткие губы священника растянулись в учтивой улыбке.
— Я не раз думал о том, чтобы удалиться в один из наших университетов, где я мог бы посвятить себя науке.
— Значит, в душе вы проклинаете нас?
— Как я могу? Вы были так добры ко мне.
— Это не доброта, — сказала Анна с откровением, граничащим с цинизмом. — Дело в том, что мы просто использовали вас в своих целях.
Кранмер смешно взмахнул руками, останавливая ее.
— По крайней мере, меня жалеть не приходится. Многие завидуют мне. Теперь, когда бедный Уорхем при смерти — упокой его душу, Господи, — мне обещано Кентерберийское епископство.
— И расположение короля.
— То и другое я в высшей степени ценю.
— Я верю, вы поможете нам соединиться в законном браке. И подарите Англии переведенную Тиндлем Библию. Я каждый день с радостью в сердце читаю ее.
— Встретились ли вам строгие слова нашего Господа: «Если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете?», — спросил Кранмер. — Прошу вас, мистрис Анна, не думайте, что я не знаю о вашей помощи бедным и о том, как любят вас ваши приближенные. Но истинное милосердие то, которое обращается на тех, кто не мил нашему сердцу, кого обидели мы и кто жестоко обошелся с нами.
Анна догадалась, что он говорит о Екатерине. Но она не могла пересилить себя и быть доброй к ней. Правда, есть другой путь. Можно сделать для этой гордой испанки большее, чем предложить ей оливковую ветвь.
— Я напишу принцессе Мэри, — сказала она. — Я напишу, что, если она перестанет упрямиться и будет послушна воле отца, ей позволят вернуться ко двору, и я буду относиться к ней как к дочери.
Перед священником Кранмером стояла Анна Болейн, в розовом атласном платье, в котором она мечтала обнять своего любимого. Она напоминала прекрасную бабочку с опаленными крыльями.
— Я попробую быть доброй к ней, — пообещала она с холодной торжественностью.
Глава 30
После смерти Уолси король стал полновластным правителем Англии. В его жизни произошли необыкновенные, захватывающие перемены. С раннего утра и до позднего вечера он принимал у себя министров и послов, заседал в Государственном Совете, подписывал важные бумаги. Все реже и реже он появлялся на турнирах, теннисном корте и в кегельбане. Даже Анна неделями почти не видела его.
Она не сомневалась в его способностях. Кроме того, его все поддерживали. Кранмер — его личный духовник, готовый в любую минуту вдохновить или дать полезный совет, а также доказавший свою незаменимость; Томас Кромвель, который на своих уродливых догах с каждым днем все увереннее топал в башмаках умершего покровителя, были всегда под рукой. Полезным был и Норфолк, перед которым расчистился путь к креслу председателя Совета, да и сам Совет, куда теперь входили сторонники Анны, среди них — сэр Томас Мор и Саффолк.
Втайне от всех они уговорили французского посла, вопреки интересам королевы Екатерины, начать подготовку договора, который позже оба монарха на встрече в Булони обязались подписать.
Когда Анне доложили об этом, она тут же решила ехать во Францию. Ей не терпелось повидаться с Франциском, но более всего ее тщеславие требовало, чтобы Франциск увидел ее.
Личная отвага, проявленная в сражениях, делала его неотразимым в глазах окружающих, и Анна жаждала, чтобы такой человек, как Франциск, некогда покровительствовавший невзрачной фрейлине, мог оценить ее превращение в первую даму королевства. «Эта Болейн», — так называли ее в Париже, словно популярную куртизанку. Теперь все обстояло иначе.