Перси побледнел. Было видно, что он сдается. Это было неизбежно. Помимо отцовского гнева, на Перси неумолимо давили воспоминания о родных и близких, о годах, прожитых в отцовском доме.
Как Анна это понимала! В ней вдруг проснулись материнские чувства, и она видела сейчас своего любимого маленьким мальчиком, представшим за свою провинность чуть ли не перед самим Богом, разве что менее милостивым. Она хорошо знала, как привычка беспрекословного подчинения убивает смелость. Но что касается ее, то она никогда и ни за что на свете не откажется от своей любви.
Но, как оказалось, это было еще не все. Нортамберленду этого было мало. В довершение, он повернулся к толпе хихикающих наблюдателей из числа многочисленных домочадцев Уолси.
— Прошу всех вас, — начал он не терпящим возражения голосом, — все то короткое время, пока мой сын еще здесь пробудет, следить, чтобы он не отлучался без спроса, и докладывать его наставнику обо всех его проступках.
Большего унижения трудно было представить. А Нортамберленд с чувством исполненного долга возвратился на прежнее место у окна. Он уже завершил свою миссию: укротил непокорного сына и выполнил волю короля. Что еще могло его беспокоить? Теперь он мог отправиться вверх по реке в свой полузаброшенный городской дом и предоставить кардиналу самому улаживать все амурные дела своего глупого отпрыска. В конце концов, его преосвященству за это хорошо платят! А что до этой распутной Болейн, то можно не сомневаться, что ее отец поступит так же и срочно выдаст ее за своего Ормонда, разом приструнив ее, чтоб не совращала молодых людей и не разрушала чужие планы.
А «распутная» Болейн сидела белая как мел и смотрела, как ее возлюбленный уходит. Любимый, который, предав ее, нанес такую глубокую рану, какую только можно было нанести. Она сидела недвижимо, но не страх сковал ее. Даже и сейчас, не боясь позора и скандала, Анна пошла бы за ним, чтобы поддержать, успокоить, разделить горе. Но ведь пойти за ним сейчас — значило нанести ему еще один удар: ведь она была свидетельницей его унижения и предательства. Это ему будет труднее всего перенести. Она должна пощадить его. Сжав кулаки так, что ногти вонзились в ладони, она сидела не шелохнувшись, пока не появилась Арабелла Савайл.
Глава 15
День наконец-то подошел к концу. Вечером Анна попросила отца принять ее. У нее еще оставался последний козырь: если она признается отцу, что отдалась Перси, то кузен Ормонд сам откажется от нее, и, как бы отец на нее ни гневался, он будет вынужден тогда искать союза с Нортамберлендом. Анна была готова пойти на это унизительное объяснение, лишь бы не разлучаться с любимым. Только бы быть с ним, пусть даже и в бедности, если отец лишит его наследства. Своей любовью она бы смогла компенсировать ему эту потерю. Она знала, как сделать его счастливым.
Измученная переживаниями этого долгого тяжелого дня, она так ослабела, что с трудом открыла тяжелую дверь, ведущую в кабинет отца. А ей еще надо было собраться с духом, чтобы выслушать родительские упреки. По дороге она мельком взглянула на свое отражение в зеркале: бледное лицо, синяки под глазами. Но сейчас ее это не волновало. Как было бы хорошо, если б она носила под сердцем дитя.
К ее удивлению, в апартаментах нового верховного мажордома царила самая приветливая атмосфера. Сэр Томас стоял с бокалом в руке, явно чем-то обрадованный.
— Не заболела ли ты, милая? — воскликнул он и заботливо подвел ее поближе к огню камина.
Он подал ей бокал с вином и заставил тут же выпить его. Любимое вино короля быстро ударило ей в голову, а по лицу потекли слезы. Отец был так внимателен к ней. Почему она не поделилась с ним своими бедами раньше? Почему она считала его бесчувственным после того, как он объявил о предстоящем браке с Ормондом? По сравнению с неистовавшим Нортамберлендом, он был сама кротость и доброта. Может, он-то как раз ей и поможет?
Ставя на место пустой бокал, она впервые заметила, что они были не одни. Ее дядя, Томас Говард Норфолкский, стоял у окна и пристально смотрел на нее. В руках у него тоже был бокал, и Анна, начиная соображать, поняла, что они вдвоем с ее отцом собирались выпить за успех какого-то дела, когда она нарушила их уединение. Она тотчас встала и извинилась. Но герцог, оказалось, не был огорчен ее вторжением, более того, он даже растянул свои тонкие губы в улыбке, что бывало с ним редко. Но все равно в его присутствии все слова, которые Анна собиралась сказать, так и замерли у нее на устах.