— Слыхал. Значит, ты и есть Керимоглу?
— Да, это я.
— Я много слышал о тебе, ага, а вижу впервые. Ты Керимоглу, вождь племени Сачыкаралы, не так ли? — продолжал Джаббар.
Керимоглу подтвердил.
В шатре запахло горячим молоком.
Керимоглу и Джаббар посмотрели друг на друга.
— Эти парни, кажется, голодны, — обратился Керимоглу к жене. — Дай им скорей поесть!
— Молоко греется. Как вскипит, сразу подам, — ответила она.
Мемед улыбнулся.
— Мой нос… — показал он Джаббару.
— Что с твоим носом? — спросил Джаббар.
— Он еще на улице почуял запах молока. И не ошибся…
— И мой тоже. У голодных носы одинаковые.
И без того красное лицо Керимоглу покраснело еще больше, когда он застенчиво спросил:
— Вы, надо полагать, только что из боя?
— Асым Чавуш совсем было задушил нас. Слава богу, выбрались, — ответил Джаббар.
— Он, должно быть, трус, — сказал Мемед. — Ведь мог нас переловить, как куропаток.
— Не выпустил бы, — вставил Джаббар. — А он только зря расстреливал патроны.
Жена Керимоглу поставила посреди шатра столик. Керимоглу, с лица которого не сходила улыбка, раздвинул его. Мемеду все было ново; он впервые почувствовал себя неловко. Он посмотрел на свое ружье, потом на свою одежду. На груди висели крест-накрест патронташи, сбоку — большой нож и ручные гранаты. На голове грязная, помятая фиолетовая феска, которая досталась ему от Шалого Дурду уже поношенной.
«Итак, я стал разбойником? — мелькнуло у него в голове. — Теперь я всю жизнь буду разбойничать!..»
Сначала подали горячее молоко, от которого поднимался голубой пар. Сверху плавали пенки. Потом принесли бекмес и жаркое. У гостей текли слюнки. Улыбнувшись, они переглянулись, как дети. Керимоглу понял их радость и тоже улыбнулся, сверкнув белыми зубами.
— Угощайтесь. Не ждите особых приглашений.
Гости взяли ложки… С жадностью набросились они на молоко. В одно мгновение весь хлеб на столе был уничтожен. Подали еще. Потом принесли еще молока.
Наевшись, они поблагодарили хозяина, который не торопясь заканчивал еду:
— Да умножатся ваши блага!
— На здоровье, ребята, в молодости все так едят, — отвечал ага.
Он вытер тыльной стороной ладони усы и встал из-за стола.
— Курите? Свернем по одной.
— Мы не курим, — сказал Джаббар.
Керимоглу поднес ко рту цигарку и выбил из огнива огонь. В воздухе распространился запах серы. Сделав несколько затяжек, Керимоглу раскурил цигарку:
— Я хочу вам кое-что сказать, только вы не обижайтесь на меня, не подумайте чего-нибудь дурного.
— Говори, ага. Мы ничего плохого не подумаем, не бойся, — сказал Мемед.
Керимоглу снова смутился.
— Я не хочу сказать… — начал он, заикаясь, — что в этих горах нет у вас ни матери, ни дома. Вот вы вышли из боя. Одежда ваша в крови, может быть, вы даже ранены. Снимите с себя все. Дети выстирают и тут же все высохнет. Если торопитесь, ребята высушат над огнем. А пока оденетесь в мое. Не подумайте, что Керимоглу вас разденет и выдаст. В доме Керимоглу человека не обидят. Пока Керимоглу жив, никто не тронет его гостя. Знайте это.
— Мы знаем Керимоглу. Как тебе, ага, могло придти такое в голову, — с упреком сказал Джаббар.
— Придет же такое в голову… — повторил Мемед.
— Ох, не зарекайся, сынок! Человек вскормлен сырым молоком. Поэтому от него можно ожидать всякой пакости, как, впрочем, и хорошего. Не зарекайся!
Черноглазая, розовощекая невестка Керимоглу с насурмленными бровями принесла и положила перед каждым пару белья. От него пахло мылом.
— Я выйду, а вы переоденьтесь, — сказал Керимоглу, направляясь к двери.
— Вот Джаббар, какие хорошие люди есть на белом свете! — вздохнул Мемед, когда Керимоглу вышел из шатра.
— А какие жестокие, какие окаянные люди есть на этом свете, Мемед! — возразил Джаббар.
— Посмотри на Керимоглу, какой он гостеприимный!
— Переоделись, ребята? Можно войти? — послышался голос Керимоглу.
— Переоделись, — ответил Мемед.
— Дай-ка я взгляну на твою рану? — обратился Керимоглу к Мемеду.
— Да что там! Маленькая царапина…
— А ты не ранен? — повернулся Керимоглу к Джаббару.
— Слава богу, все в порядке.
Керимоглу вышел из шатра. Немного погодя он вернулся с миской и тряпками. Сам приготовил пластырь.
— В два дня заживет, — приговаривал он, перевязывая рану Мемеда. — У нас тоже, сынок, в молодости бывали раны. Все проходит.
Он перевязал голову Мемеда не хуже опытного лекаря.