- Неужели ты уже любишь его? Это было бы нехорошо.
- Нехорошо? - возразила Евгения. - Почему? Тебе он нравится, нравится Нанете, почему же не может он понравиться мне? Давай, мамочка, накроем ему стол для завтрака.
Она бросила свою работу, мать сделала то же, говоря ей:
- Ты с ума сошла!
Но ей захотелось разделить безумие дочери, чтобы его оправдать.
Евгения позвала Нанету.
- Что вам еще, барышня?
- Нанета, будут у тебя сливки к полднику?
- Ладно, к полднику-то будут, - отвечала старая служанка.
- Ну, а пока подай ему кофе покрепче. Я слышала, как господин де Грассен говорил, что в Париже варят очень крепкий кофе. Положи его побольше.
- А где мне его взять?
- Купи.
- А если мне встретится хозяин?
- Он ушел на свои луга..."13
С моим приходом соседи замолчали, но вдруг голос мужа отвлекает меня от чтения.
- Слушай, ты видела? - спрашивает муж, заговорщически ухмыляясь.
Жена вздрагивает и глядит на него, очнувшись от задумчивости. Он продолжает есть и пить, потом смеется все с тем же лукавством:
- Ха-ха-ха!
Молчание. Жена опять задумалась.
- Что ты сказал? - вдруг спрашивает она, вздрогнув.
- Сюзанна-то вчера.
- А-а, ну да, - говорит жена. - Она к Виктору ходила.
- А я тебе что говорил?
Жена раздраженно отодвигает тарелку.
- Невкусно.
Края тарелки усеяны выплюнутыми комочками серого мяса. Муж продолжает свое:
- Эта бабенка...
Он замолкает, неопределенно улыбаясь. Напротив нас биржевой маклер, слегка пыхтя, поглаживает руку Мариэтты.
После короткой паузы:
- Я ж тебе это уже говорил.
- Что ты мне говорил?
- Насчет Виктора, что она к нему пойдет. Что такое? - вдруг спрашивает он растерянно. - Тебе не нравится?
- Невкусно.
- Да теперь все уже не то, - веско говорит он. - Не то, что во времена Экара. Не знаешь, где теперь Экар?
- Так он же в Домреми - разве нет?
- Верно, верно. А кто тебе это сказал?
- Так ты же мне и сказал в воскресенье.
Она кладет в рот хлебный мякиш, валявшийся на бумажной скатерти. Потом, разглаживая ладонью бумагу на ребре стола, говорит с сомнением:
- А все же ты ошибся, Сюзанна не такая...
- Возможно, деточка, возможно, - рассеянно отвечает он. Он ищет глазами Мариэтту, знаком подзывает ее: - Здесь жарко.
Мариэтта фамильярно опирается на край стола.
- Правда, здесь так жарко, - жалобно говорит женщина. - Задохнуться можно, и потом говядина невкусная, я скажу хозяину, не то что раньше, приоткройте, пожалуйста, форточку, голубушка Мариэтта.
У мужа опять на лице ухмылка.
- Скажи, ты заметила, какие у нее глаза?
- Когда, котик?
Он нетерпеливо передразнивает:
- Когда, котик? Это на тебя похоже! После дождичка в четверг.
- Ты имеешь в виду вчера? Поняла.
Он смеется, смотрит вдаль и говорит быстро, с некоторым нажимом:
- Как у кошки, когда она гадит на раскаленные угли.
Ему так нравится острота, что похоже, он забыл, по какому поводу сострил. Жена в свою очередь простодушно развеселилась:
- Ха-ха-ха! Ах ты плут!
Она похлопывает его по плечу.
- Ах ты плут, ну и плут!
- Как у кошки, когда она гадит на раскаленные угли, - уверенней повторяет он.
Но жена уже больше не смеется:
- Да нет, серьезно, ты зря - она серьезная девушка.
Он наклоняется к ней и что-то долго нашептывает ей на ухо. Мгновение она смотрит на него, разинув рот, напряженно и весело, как человек, который вот-вот прыснет, потом вдруг откидывается назад, впившись коготками ему в руки:
- Не может быть, не может быть!
- Послушай, крошка, - говорит он степенно и рассудительно. - Ну раз он это сказал! С чего бы ему зря говорить?
- Да нет же, нет.
- Ну раз он сказал, послушай, ну представь...
Жена вдруг смеется.
- Я смеюсь, потому что подумала о Рене.
- Вот именно.
Муж тоже смеется. Она продолжает многозначительным шепотом:
- Тогда, значит, он заметил во вторник.
- В четверг.
- Нет, во вторник, потому что...
Она рисует в воздухе нечто напоминающее эллипс.
Долгое молчание. Муж обмакнул хлебный мякиш в соус. Мариэтта сменила тарелки и приносит им по куску торта. Сейчас и я съем кусок торта. И вдруг жена задумчиво произносит, растягивая слова, с гордой, хотя и несколько осудительной улыбкой:
- Ну, знаешь, ты уж совсем!..
В ее тоне столько чувственности, что он приходит в волнение и поглаживает ее шею своей жирной рукой.
- Шарль, прекрати, ты меня возбуждаешь, котик, - улыбаясь шепчет она, с полным ртом.
Я пытаюсь снова взяться за прерванное чтение:
"- А где мне его взять?
- Купи.
- А если мне встретится хозяин?"
Но до меня снова доносится голос жены:
- Ой, Марта обхохочется, я ей расскажу...
Мои соседи замолчали. После торта Мариэтта подала им чернослив, и теперь женщина кокетливо сплевывает косточки в чайную ложку - словно кладет яйца. Муж, уставившись в потолок, выстукивает марш на краю стола. Похоже, что в обычном своем состоянии они молчат, а разговорчивость нападает на них как краткий приступ лихорадки.
"- А где мне его взять?
- Купи".
Я захлопываю книгу, пойду пройдусь.
Когда я вышел из пивной "Везелиз", было около трех: во всем своем отяжелевшем теле я чувствовал наступление второй половины дня. Не моего дня, а их, - второй половины дня, которую сто тысяч бувильцев проживут сообща. В этот самый час, после долгого и обильного воскресного обеда, они встают из-за стола - и что-то для них уже умерло. Беспечная юность воскресного утра уже позади. Теперь пора переваривать цыпленка и торт а потом одеться для выхода в свет.
В ясном воздухе раздался звонок кинотеатра "Эльдорадо". Этот звон среди бела дня - привычный воскресный звук. У зеленой стены стояли в очереди сто человек с лишним. Они жадно ждали того часа сладостных сумерек, когда можно расслабиться, раскрепоститься, того часа, когда экран, сверкая, как белая галька под водой, будет говорить за них, за них мечтать. Тщетное желание: что-то в них останется зажатым - они слишком боятся, как бы им не испортили их любимого воскресенья. Очень скоро, как и каждое воскресенье, они будут разочарованы: фильм окажется глупым, сосед будет курить трубку, сплевывая на пол себе под ноги, или Люсьен будет не в духе, слова ласкового не скажет, или, как нарочно, именно сегодня, когда в кои-то веки выбрались в кино, опять схватит межреберная невралгия. Очень скоро, как и каждое воскресенье, в темном зале начнут нарастать глухие приступы мелочной злобы.