- Он что, наверху?
- Ну да, там его спальня.
- А вдруг он умер... - тягучим голосом проговорила старуха, словно рассуждая сама с собой.
- Вот еще! - Лицо официанта выразило неподдельное негодование. - Только этого не хватало!
А вдруг он умер... У меня тоже мелькнула эта мысль. Такого рода мысли приходят во время тумана.
Старуха ушла. Мне бы надо последовать ее примеру: было холодно и темно. Из щели под дверью просачивался туман, мало-помалу он поднимется кверху и затопит все. В муниципальной библиотеке мне было бы светло и тепло.
И снова чье-то лицо приплюснулось к стеклу, оно корчило рожи.
- Ну погоди у меня, - сердито буркнул официант и выскочил на улицу.
Лицо исчезло, я остался один. Я горько укорял себя за то, что вышел из дому. Теперь мгла, наверно, затопила мой номер в отеле; вернуться туда мне страшно.
За кассой в темноте что-то скрипнуло. Звук донесся с лестницы, ведущей в комнаты: может, хозяин наконец спускается вниз? Нет, никого: ступеньки скрипели сами собой. Мсье Фаскель все еще спал. А может, умер у меня над головой. "Туманным утром найден мертвым в постели". И подзаголовок: "Посетители кафе продолжали есть и пить, не подозревая, что..."
Остался ли он лежать в постели? А может, свалился с нее, увлекая за собой одеяло и стукнувшись головой об пол?
Я прекрасно знаю мсье Фаскеля, он иногда осведомляется о моем здоровье. Это толстый весельчак, с холеной бородой - если он умер, то от удара. Лицо у него станет похожимм на баклажан, язык вывалится изо рта. Борода торчком, шея под завитками волос фиолетового цвета.
Лестница, ведущая в жилые комнаты, терялась во тьме. Я с трудом различал только шишку перил. Пришлось бы пересечь это темное пространство. Лестница заскрипит. Наверху я нащупаю ручку двери...
Тело там, наверху, над моей головой. Я поверну выключатель, дотронусь до тепловатой кожи, чтобы убедиться... Больше я выдержать не могу, я встаю. Если официант застигнет меня на лестнице, скажу, что слышал шум.
Внезапно вернулся запыхавшийся официант.
- Я здесь, мсье, - крикнул он.
Болван! Он подходит ко мне.
- С вас два франка.
- Я слышал наверху шум, - говорю я ему.
- Давно пора!
- Да, но, похоже, что-то случилось. Вроде кто-то захрипел, а потом глухой шум.
В этом темном зале с туманом за окнами мои слова звучали совершенно естественно. Никогда не забуду, какие у него стали глаза.
- Вам бы надо пойти посмотреть, - коварно предлагаю я.
- Ну нет! - возражает он. Потом: - Еще, пожалуй, меня обложит. Который час?
- Десять.
- Если он до пол-одиннадцатого не спустится вниз, пойду погляжу.
Я делаю шаг к двери.
- Вы уже уходите? Не посидите подольше?
- Нет.
- А что, он в самом деле хрипел?
- Не знаю, - говорю я уходя, - может, мне просто почудилось под настроение.
Туман слегка поредел. Я торопливо зашагал к улице Турнебрид - мне нужны были ее огни. Меня ждало разочарование - огни-то огни, они горели, они освещали витрины магазинов. Но это был не радостный свет - из-за тумана он казался совершенно белым и лился на тебя как душ.
Много народу, в особенности женщин: няньки, служанки, но и хозяйки тоже из тех, что говорят: "Я покупаю все сама, это вернее". Они принюхивались к витринам, потом входили в магазин.
Я остановился у колбасной Жюльена. Время от времени за стеклом появлялась рука, которая указывала на ножки с гарниром из трюфелей или на сосиски. Тогда толстая белокурая девица наклонялась, выставляя напоказ свою грудь, и брала пальцами кусок мертвой плоти. А в своей комнате, в пяти минутах ходьбы отсюда, лежал мертвый мсье Фаскель.
Я поискал вокруг себя какую-нибудь твердую опору, надежный заслон против подобных мыслей. Такого не нашлось - мало-помалу пелена тумана прорвалась, но какое-то беспокойство еще витало в воздухе. Пожалуй, не прямая угроза, а что-то размытое, прозрачное. Но именно оно и внушало страх. Я прижался лбом к стеклу витрины. На майонезе, в котором плавало яйцо, сваренное по-русски, я заметил темно
красную каплю - это была кровь. От вида этого красного на желтом меня стало мутить.
И вдруг мне представилось: кто-то упал окровавленным лицом в эти блюда. Яйцо покатилось в лужу крови, украшавший его ломтик помидора тоже упал плашмя - красное на красном. Пролилось немного майонеза - лужа желтого крема, которую желобок крови делит на два рукава.
"Дурацкие мысли. Надо встряхнуться. Пойду поработаю в библиотеке".
Поработаю? Я знал, что не напишу ни строчки. Еще один пропащий день. Проходя через парк, я заметил на скамейке, где я обыкновенно сижу, синюю пелерину, громадную и неподвижную. Вот кто не боится холода.
Когда я входил в читальный зал, оттуда вышел Самоучка. Он кинулся ко мне:
- Я хочу поблагодарить вас, мсье. Я провел незабываемые часы, рассматривая фотографии, которые вы мне дали.
При виде его у меня на мгновение мелькнула надежда: может, вдвоем легче будет пережить этот день. Но в обществе Самоучки только кажется, что ты не один.
Он хлопнул рукой по тому in-quarto. Это была "История религий".
- Никто не мог бы успешнее Нусапье предпринять такой обобщающий труд. Вы не находите, мсье?
Вид у него был усталый, руки дрожали.
- Вы плохо выглядите, - сказал я.
- Ох, еще бы, мсье. Со мной случилась ужасная история.
К нам приближался маленький злобный корсиканец с усами тамбурмажора. Он часами прохаживается между столиками, громко стуча каблуками. Зимой он отхаркивает мокроту в носовой платок, а потом сушит платки на печке.
Самоучка придвинулся ко мне вплотную, дыша мне прямо в лицо:
- Не хочу говорить при этом человеке, - доверительно шепнул он. - Но если бы вы согласились, мсье...
- На что?
Он покраснел и грациозно качнул бедрами:
- Мсье, ах, мсье, была не была. Не окажете ли вы мне честь пообедать со мной в среду?
- С удовольствием.
Обедать с ним охоты у меня не больше, чем лезть в петлю.
- Вы меня просто осчастливили, - сказал Самоучка и торопливо добавил: Если вы не против, я зайду за вами, - и исчез, боясь, видно, что, если он помедлит, я передумаю.
Была половина двенадцатого. Я работал до без четверти двух. Мартышкин труд: перед глазами у меня была книга, но мысли все время возвращались в кафе "Мабли". Сошел мсье Фаскель вниз или нет? В глубине души я не очень верил в его смерть, это-то меня и раздражало! Мысль была какая-то смутная, я не мог ни отделаться от нее, ни в ней утвердиться. По полу стучали ботинки корсиканца. Несколько раз он останавливался возле меня с таким видом, точно хотел заговорить со мной. Но удерживался и шагал дальше.