Это все актеры на первых ролях. Но есть другие, тьма других: философ-гуманист, который склоняется над своими братьями как старший и чувствует меру своей ответственности; гуманист, который любит людей такими, какие они есть, и гуманист, который их любит такими, какими они должны быть; тот, кто хочет их спасти, заручившись их согласием, и тот, кто спасет их против их воли; тот, кто желает создать новые мифы, и тот, кто довольствуется старыми; тот, кто любит в человеке его смерть, и тот, кто любит в нем его жизнь; гуманист-весельчак, который всегда найдет случай посмеяться, и мрачный гуманист, которого чаще всего можно встретить на похоронах. Все они ненавидят друг друга - само собой, не как людей, а как отдельную личность. Но Самоучка этого не знает: он их всех свалил в одну кучу, запихав, как котов, в общий кожаный мешок, - они там когтят друг друга в кровь, но он ничего не замечает.
Он смотрит на меня уже без прежней доверчивости.
- Вы не разделяете моих чувств, мсье?
- Боже мой...
Видя, что он встревожен, даже слегка раздосадован, я на какую-то долю секунды пожалел было, что его разочаровал. Но он любезно продолжает:
- Я знаю - вы заняты своими исследованиями, своими книгами, на свой лад вы служите тому же делу.
Мои книги, мои исследования, болван! Худшей оплошности он совершить не мог.
- Я пишу не ради этого.
Лицо Самоучки мгновенно меняется: можно подумать, он учуял врага, такого выражения я у него еще не видел. Что-то между нами убито.
- Но... если вы не сочтете мой вопрос нескромным, нельзя ли узнать, для чего вы пишете, мсье? - спрашивает он с притворным удивлением.
- Гм... не знаю, просто так, чтобы писать.
Я дал ему повод улыбнуться; он полагает, что смутил меня.
- Неужели вы стали бы писать на необитаемом острове? Разве люди пишут не для того, чтобы их прочли?
Он просто по привычке облек фразу в вопросительную форму. На самом деле она утвердительна. Мягкость и робость, покрывавшие его точно лак, сразу облупились, я его больше не узнаю. В чертах появилось тяжеловесное упрямство это твердыня самодовольства. Еще не оправившись от изумления, я слышу, как он говорит:
- Пусть мне скажут: я пишу для определенного социального круга, я пишу для своих друзей. Это я могу понять. Может быть, вы пишете для потомства... Но так или иначе, мсье, вопреки самому себе вы пишете для кого-то. - Он ждет ответа. И так как ответа нет, слабо улыбается. - Быть может, вы мизантроп?
Я знаю, что кроется за этой лицемерной попыткой примирения. В общем-то, он требует от меня самой малости - всего только согласиться навесить на себя ярлык. Но это ловушка: если я соглашусь, Самоучка восторжествует; меня тут же переиначат, обработают, обойдут, ибо гуманизм подхватывает и переплавляет в единый сплав все возможные точки зрения. Спорить с гуманизмом впрямую - значит играть ему на руку; он живет за счет своих противников. Есть племя упрямых, ограниченных людей, настоящих разбойников, которые всякий раз ему проигрывают - любую их крайность, самое злобное неистовство гуманизм переварит, превратив в белую, пенистую лимфу. Он переварил уже антиинтеллектуализм, манихейство, мистицизм, пессимизм, анархизм, эготизм: все они превратились в различные этапы развития мысли, в ее незавершенные формы, все оправдание которых только в нем, в гуманизме. В этой теплой компании найдется место и для мизантропов; мизантропия - это не что иное, как диссонанс, необходимый для общей гармонии. Мизантроп - это человек, и, стало быть, гуманист в какой-то мере должен быть мизантропом. Но это мизантроп по науке, он умеет дозировать свою ненависть, он для того сначала и ненавидит человека, чтобы потом легче было его возлюбить.
Но я не хочу, чтобы меня превращали в эту составную, не хочу, чтобы на моей прекрасной алой крови жирело это лимфатическое чудовище: я не совершу глупости и не стану рекомендоваться "антигуманистом". Я просто НЕ гуманист, только и всего.
- На мой взгляд, - говорю я Самоучке, - людей так же невозможно ненавидеть, как невозможно их любить.
Самоучка смотрит на меня отдаленным, покровительственным взглядом. И шепчет, словно не отдавая себе в этом отчета:
- Их надо любить, их надо любить...
- Кого надо любить? Тех людей, что сидят здесь?
- И этих тоже. Всех.
Он оборачивается к сияющей молодостью парочке - вот кого надо любить. Потом созерцает седовласого господина. Потом переводит взгляд на меня, на его лице я читаю немой вопрос. Я отрицательно мотаю головой: "Нет". Он смотрит на меня с сожалением.
- Да и вы сами, - раздраженно говорю я, - вы сами тоже их не любите.
- В самом деле, мсье? Может быть, вы разрешите мне с вами не согласиться?
Он опять стал почтителен до кончиков ногтей. Но взгляд его полон иронии, как будто его насмешили - дальше некуда. Он меня ненавидит. Зря я расчувствовался в отношении этого маньяка.
- Стало быть, вы любите вот этих двух молодых людей которые сидят за вашей спиной? - в свой черед спрашиваю я.