- Женился? - Я так и подпрыгнул.
Мне очень льстит, что Анни могла прийти в голову такая мысль. Я от нее этого не скрываю.
- Что за чушь! Это из тех натуралистических фантазий, за которые ты меня когда-то укоряла. Помнишь, когда я воображал тебя вдовой с двумя сыновьями. И рассказывал тебе всякие истории о том, что с нами будет. Ты терпеть их не могла.
- А тебе это нравилось, - говорит она без всякого смущения. - Ты рассказывал их, чтобы самоутвердиться. Впрочем, на словах ты негодуешь, но с тебя станется втихомолку жениться. Ты целый год с негодованием твердил, что ни за что не пойдешь на "Императорские фиалки". А потом я однажды заболела, и ты один пошел смотреть фильм в кинотеатре по соседству.
- Я живу в Бувиле, - с достоинством говорю я, - потому что пишу книгу о маркизе де Рольбоне.
Анни смотрит на меня, усердно выказывая заинтересованность.
- Маркиз де Рольбон? Который жил в XVIII веке?
- Да.
- Правда, ты мне о нем рассказывал, - уклончиво говорит она. - Значит, это исторический труд?
-Да.
- А-а!
Если она задаст мне хотя бы один вопрос, я расскажу ей все. Но она ни о чем больше не спрашивает. Несомненно, считает, что того, что она узнала обо мне, вполне достаточно. Анни прекрасно умеет слушать, но только тогда, когда хочет. Я смотрю на нее - она опустила глаза, она думает о том, что мне сейчас скажет, о том, как приступить к разговору. Не надо ли и мне начать ее расспрашивать? Думаю, ей это ни к чему. Она заговорит, когда сочтет нужным. Сердце у меня громко стучит.
- А я изменилась, - внезапно говорит она.
Вот и начало. Но она умолкла. Она разливает чай в белые фарфоровые чашки. Она ждет ответа - значит, надо что-то сказать. Но не первые попавшиеся слова, а именно то, чего она ждет. Я полон терзаний. Верно ли, что она изменилась? Ну да, она потолстела, вид у нее усталый, но она, конечно, имеет в виду другое.
- Не знаю. Не нахожу. Ты смеешься, как прежде, как прежде, подходишь и кладешь руки мне на плечи, как прежде, любишь рассуждать вслух. Ты все так же читаешь "Историю" Мишле. Ну, и многое другое...
Например, то, что для нее очень важна моя непреходящая сущность и ей совершенно безразлично, что со мной может случиться в жизни, и еще этот забавный наигрыш, педантичный и в то же время очаровательный, и то, как, с первой минуты отбрасывая заученные формулы вежливости, изъявления дружелюбия, - все, что облегчает людям общение, она вынуждает своих собеседников непрестанно импровизировать.
Она пожимает плечами.
- Нет, я изменилась, - сухо говорит она, - изменилась полностью. Я стала совершенно другим человеком. И думала, ты заметишь это с первого взгляда. А ты мне толкуешь об "Истории" Мишле. - Она становится прямо передо мной. Поглядим, так ли этот человек умен, как он воображает. Ну-ка, угадай, в чем я изменилась.
Я мнусь. Она притоптывает ногой, пока еще улыбаясь, но явно начиная раздражаться.
- Было у меня одно свойство, которое когда-то тебя мучило. Так, по крайней мере, ты утверждал. А теперь все, было да сплыло. Ты должен был это заметить. Разве ты не чувствуешь себя сейчас уверенней в моем присутствии?
Я не решаюсь сказать: нет, не чувствую; я совсем, как прежде, сижу на кончике стула и весь поглощен тем, чтобы не угодить в какую-нибудь западню и не вызвать необъяснимых для меня вспышек гнева.
Она снова села.
- Ну так вот, - говорит она, убежденно кивая головой, - раз ты не понимаешь, значит, ты очень многое забыл. Даже больше, чем я думала. Ну вот хотя бы, помнишь свои прежние грехи? Ты приходил, говорил, уходил - и все невпопад. Представь, что все осталось, как было: ты вошел бы, на стенах висели бы маски и шали, я сидела бы на постели и сказала бы тебе (она запрокидывает голову и, раздувая ноздри, театрально произносит, словно потешаясь над самой собой): "Ну, чего ты ждешь? Садись". - И само собой, я бы ни в коем случае не предупредила тебя: - "Только не в кресло у окна".
- Ты подстраивала мне ловушки.
- Это были не ловушки... И конечно, ты - ты бы непременно направился прямехонько к креслу.
- И что бы со мной случилось? - спрашиваю я, оборачиваясь и с любопытством разглядывая кресло.
Вид у него самый обыкновенный, слащаво-уютный и удобный.
- Неприятности, - кратко отвечает Анни.
Я не расспрашиваю - Анни всегда окружала себя разнообразными табу.
- По-моему, я кое о чем догадываюсь, - говорю я. - Хотя это было бы очень странно. Постой, дай сообразить. В самом деле, комната эта совсем пустая. Согласись - это я заметил сразу же. Ну так вот, я вошел бы и впрямь увидел бы на стенах маски, шали и все прочее. Гостиница всегда кончалась у твоих дверей. Твой номер - это был уже другой мир... Ты бы не пошла мне открывать. Ты сидела бы, забившись в угол, может, даже прямо на полу, на красном ковре, который ты всюду с собой возила, и глядела бы на меня беспощадным взглядом, ожидая... Не успел бы я сказать слово, сделать движение, отдышаться, как ты начала бы хмуриться и я сразу почувствовал бы, что провинился, сам не знаю в чем. Потом с каждой минутой мои оплошности множились бы и я был бы кругом виноват...
- Сколько раз так бывало?
- Сотни раз.
- Не меньше! Может, с тех пор ты поумнел, стал проницательней?
- Нет!
- Рада, что ты это признаешь. Ну и?..
- Ну и теперь всего этого нет...
- Ага! - восклицает она театральным тоном. - А он едва решается в это поверить! - И продолжает мягко: - Ну так вот, можешь мне поверить - этого больше нет.
- И совершенных мгновений нет?
- Нет.
Я ошеломлен. Я настаиваю.
- И что же, ты не... Значит, кончились эти... трагедии, внезапные трагедии, в которых маски, шали, мебель и я сам - все играли какую-нибудь маленькую роль, а ты играла главную?
- Неблагодарный, - улыбается она. - Иногда я предназначала ему роль куда более важную, чем моя собственная. А он и не подозревал об этом. Так вот - да, все кончено. Ты удивлен?
- О, еще бы! Конечно, удивлен! Я считал, что все это частица тебя самой и тебя этого лишить - все равно что вырвать у тебя сердце.
- Я тоже так считала, - говорит она без всякого сожаления. И добавляет с ноткой иронии, оставляющей у меня тягостный осадок: - Как видишь, я могу жить без этого.
Скрестив пальцы, она придерживает ладонями колено. И смотрит в пространство с блуждающей улыбкой, от которой вдруг молодеет все ее лицо. Сейчас она похожа на толстушку девочку, полную таинственности и чем-то очень довольную.