- Прекрасно помню, - победно заявляю я, - это было в Кью-Гарденз на берегу Темзы.
- Но ты никогда не подозревал, что я сидела на крапиве: платье у меня задралось, крапива обстрекала ляжки, и при малейшем движении их жгло все сильнее. Ну так вот, тут одного стоицизма было мало. Ты меня нисколько не волновал, особого желания целоваться с тобой у меня не было, поцелуй, который я собиралась тебе подарить, имел куда более важный смысл - то был залог, договор. Понимаешь сам, как некстати пришлась эта боль: в такую минуту я не имела права думать о своих ляжках. Мало было не показывать, что мне больно, надо было боли не чувствовать. - Она гордо смотрит на меня, все еще удивленная своим подвигом. - На целых двадцать минут - на все то время, что ты меня уламывал, хотя я и без того уже решила тебя поцеловать, на все то время, что я заставила себя упрашивать, - ведь поцелуй должен был быть дан по всем правилам, - я се6я полностью обезболила. А, Бог свидетель, кожа у меня на редкость чувствительна. Но я НИЧЕГО не чувствовала, пока мы не встали.
Все так, все знакомо. И приключений нет, и совершенных мгновений нет... мы утратили одни и те же иллюзии, мы шли одними и теми же путями. Остальное я угадываю - могу даже сам вместо нее договорить то, что ей еще осталось сказать:
- И вот ты поняла, что всегда найдутся тетки, которые плачут, или рыжий тип, или кто-нибудь еще, кто испортит тебе всю картину?
- Конечно, - подтвердила она без восторга.
- Разве не в этом дело?
- Ох, знаешь, с оплошностями рыжего типа я в конце концов могла бы смириться. В общем-то с моей стороны было чистейшей любезностью интересоваться тем, как играют свою роль другие... нет, дело скорее в том...
- В том, что выигрышных ситуаций нет?
- Именно. Я думала, что ненависть, любовь или смерть низвергаются на нас, как языки пламени в Страстную пятницу. Я думала, что можно излучать ненависть или смерть. Как я ошибалась! Ну да, я ведь и впрямь верила, что существует "Ненависть", которая нисходит на людей и возвышает их над собой. А на самом деле это я сама - я ненавижу, я люблю. Но ведь каждое я - это всегда одно и то же, некое месиво, и оно тянется, тянется... и все так похожи, что просто диву даешься, зачем это люди придумали имена и какие-то различия.
Наши мысли совпадают. Мне кажется, мы никогда не расставались.
- Послушай, - говорю я. - Вот уже несколько минут я размышляю кое о чем, что нравится мне больше, чем роль дорожного столба, которую ты мне великодушно предназначила: дело в том, что мы изменились одновременно и одинаково. И знаешь, мне это больше по душе, чем видеть, как ты уходишь все дальше и дальше, а я обречен всегда оставаться твоей отправной точкой. Все, что ты мне сейчас рассказала, я сам хотел тебе рассказать - правда, другими словами. Мы прибыли в один и тот же пункт. Не могу тебе передать, как меня это радует.
- Да? - говорит она ласково, но упрямо. - А я все же предпочла бы, чтобы ты не менялся, - так удобнее. Я не похожа на тебя, мне вовсе не нравится, что кто-то думает так же, как я. Да и потом, ты ошибаешься.
Я рассказываю ей о том, что со мной произошло, говорю о существовании наверно, слишком пространно. Она прилежно слушает, расширив глаза, вздернув брови.
Я кончил - на ее лице облегчение.
- Ну так вот, ты думаешь совсем не так, как я. Ты недоволен, потому что хотел бы, чтобы вещи располагались вокруг тебя словно букеты цветов, а тебе чтобы для этого не пришлось и пальцем шевельнуть. Я никогда так многого не требовала - я хотела действовать. Знаешь, когда мы с тобой изображали искателей приключений, - ты был тем, с кем приключения случаются, а я той, кто их вызывает. Я говорила: "Я человек действия". Помнишь? Ну так вот, а теперь я просто-напросто говорю: "Быть человеком действия нельзя".
Должно быть, по моему лицу она видит, что меня не убедила, потому что начинает горячиться и заявляет уже решительней:
- К тому же есть многое, чего я тебе не сказала, это слишком долго объяснять. Например, даже в ту минуту, когда я действовала, мне надо было говорить себе, что это может привести к... роковым последствиям. Не могу толком объяснить...
- И не надо, - нудно упорствую я, - об этом я думал тоже.
Она глядит на меня с недоверием.
- Послушать тебя, ты обо всем на свете думал то же, что и я, - очень странно.
Убедить я ее не могу, только вызову ее гнев. Я молчу. Мне хочется стиснуть ее в объятиях. Вдруг она бросает на меня тревожный взгляд:
- Но если ты все это думал, как тогда быть?
Я опускаю голову.
- Стало быть, я... я живой мертвец? - тяжело повторяет она.
Что я могу ей ответить? Разве я знаю, зачем мы живем? Я не отчаиваюсь, как она, потому что никаких особых надежд я не питал. Скорее я... удивлен жизнью, которая дана мне ради - ради НИЧЕГО. Я не поднимаю головы, мне не хочется видеть в эту минуту лицо Анни.
- Я путешествую, - хмуро говорит она. - Сейчас я из Швеции. На неделю остановилась в Берлине. Тут этот тип, который меня содержит...
Стиснуть ее в объятиях... К чему? Что я могу для нее сделать? Она одинока, как и я.
- Что ты там бормочешь? - спрашивает она уже более веселым тоном.
Я поднимаю взгляд. Она смотрит на меня с нежностью.
- Так, ничего. Просто кое о чем подумал.
- О, таинственная личность! Или говори внятно, или молчи, одно из двух.
Я рассказываю ей о "Приюте путейцев", о пластинке со старым "рэгтаймом", которую я всегда прошу поставить, о странном счастье, какое при этом испытываю.
- Я думал, нельзя ли тут найти или хотя бы поискать...
Она не отвечает, похоже, ее не слишком заинтересовали мои слова.
Но все же немного погодя она подхватывает - и я не пойму, отвечает она собственным мыслям, или это отклик на то, что я только что сказал.
- Картины, статуи - они не помогут: это красота вне меня. Музыка...
- Ну а в театре...