— Каких, например? — Миронов прищурился.
— Например, как изготавливаются бумага и пластик, из чего варят мыло и делают шелк, как склеивают мебель и чем опасны фабричные краски. Они продолжают учить бессмысленные формулы вроде «аш хлор цэ о аш» и понятия не имеют об истинной структуре окружающей материи.
— Да ты у нас радикал!
— Еще какой! — Дымов улыбнулся. Уж я бы в нынешней школе много чего изменил.
— А в медицине?
— К современной медицине меня вообще лучше не подпускать близко. Тут уж я вовсе камня на камне не оставлю.
— Даже так?
— Собственно, я этим и занимаюсь. Правда, на своем маленьком фронте, в своем отдельно взятом государстве. Так ли иначе, но медики движутся в столь ложном направлении, что просто руки опускаются. То есть с точки зрения чистой науки современные исследования безусловно занимательны, но с точки зрения банального здоровья — телесного и душевного — нынешняя медицина не делает практически ничего. О чем мы говорим, если она даже не ставит перед врачами задачи-минимум, а именно — помогать человеку становиться свободной и сознательной личностью. Увы, наша медицина продолжает рабовладельческую политику, привязывая людей к очкам, аспирину и антибиотикам, принуждая посещать клиники, с пеной у рта отвращая от знаний. Монополия на истину — вот, что стало главной политикой врачебного мира. Самолечение — бред, поиск первопричины — бессмыслица, возрождение духа пациента — вещь малопонятная и по меньшей мере странная. — Вадим обернулся к Потапу. — Взять хотя бы тебя!
— А что — я?
— У тебя уже сейчас угадываются признаки зарождающейся стенокардии. А там может развиться ишемия, пойдет скакать давление, будет раскалываться голова. Но все, что тебе станут прописывать в больницах, я могу перечислить уже сейчас. От давления это будет комплекс таблеток вроде кардикета, атенолола, ренитека и кордафлекса — комплекс, кстати сказать, весьма недешевый. От сердечных болей тебе в лучшем случе назначат метаболические капельницы, в худшем пропишут строгий покой все с теми же таблетками. В итоге почки с печенью будут окончательно подсажены, болезни приобретут рецидивные формы, и те же господа в белом умоют руки, поскольку изменить что-либо будут уже не в состоянии.
— А шунтирование?
— Что ж, операция действительно эффектная, однако тем и страшна, что апеллирует к человеческому незнанию и человеческой лени. Если образ жизни пациента не меняется, то лет через пять-шесть с тем же успехом засорятся и новые шунты. То есть, если использовать такую операцию, как временную фору, во время которой можно подтянуть знание пациента, научить его прислушиваться к себе, превозмогать собственную лень, это замечательно. Но я, честно говоря, о подобной практике пока не слыхал. Отдельные энтузиасты действительно просвещают больных, но в целом врачебный мир подобные вещи отнюдь не приветствует. Более того, современная медицина абсолютно не заинтересована в образованной клиентуре. Умные люди просто перестанут сдавать баканализы, посещать флюрографию и психотерапевтов, а такие пустяки, как ангину с гриппом, научатся вылечивать самостоятельно в течение суток. — Дымов устало вздохнул. — Именно поэтому, насколько я знаю, вокруг «Галактиона» потихоньку стягивается кольцо недругов. В сущности мы подрываем устои и лечим то, чего не лечат другие. Мы отдаем контроль над здоровьем в руки самих пациентов, а это по нынешним временам святотатство.
— Может быть, дело только в тебе? — усомнился Шматов. — Признайся, не будь доктора Дымова, не было бы и «Галактиона».
— А вот и нет! — Вадим улыбнулся. — То есть поначалу так оно, может, и было, но сейчас мои коллеги могут справляться уже без меня. Я затыкаю лишь самые рисковые бреши, но основной фронт — за ними. За такими, как Раиса Дмитриевна и Саша Изотов, за теми, кто поверил в самостоятельность человеческого организма.
Они приблизились к стеклу, за которым простирался тренажерный зал. Часть пациентов играла в волейбол, другие разбрелись по спортивным снарядам. В углу возле боксерского мешка колдовал руками коренастый мужчина. Сергей с Потапом присмотрелись. Техника у боксера была более чем странная — минута или две завораживающих пассов, легкое покачивание плечами и головой, а после — неожиданный взрыв ударов, сразу несколько последовательных серий.
— Вы вот полагаете меня особенным, — медленно заговорил Вадим, — а в реалиях мы все особенные, только каждый по-своему. Кто-то может изумлять интуитивными прорывами, кто-то феноменальными способностями тела, а кто-то однажды познакомится с астралом и излечит какую-нибудь жуть одним мысленным дуновением. Весь вопрос в том — хотим мы этого или не хотим. Вот, скажем, Коля Смыков, чемпион Европы в среднем весе. Он спортсмен, я лекарь, но мы с ним во многом похожи. Так же, как я, он умеем рвать и растягивать время. Потому и выигрывал в поединках. Никаких сверхстратегий и сверхзадач. Он просто научился вклиниваться между секундами. Теперь он в сущности непобедим.
— Почему же он только чемпион Европы?
— Да потому что в большем он теперь не нуждается. Такова участь всех лучших мастеров мира. Став мастерами, люди уходят в тень — и, замечу, — уходят по доброй воле. Потому что истинный свет уже горит в их душах. Из зависимых пустышек и экстравертов они становятся мудрецами и интровертами. Вот и Николай познал победу над временем и над собой. Иные победы ему попросту уже не нужны.
— Это почему же?
— Да потому что человек, хоть раз одержавший такого рода победу, уже иначе смотрит на окружающее. И ваш Палач, уверен, слеплен из того же теста. Его просто не интересуют вещи, о которых печется ваш Денис Трофимович.
— Иными словами — ты отказываешься нам помогать?
— Этого я не говорил. — Вадим покачал головой. — Однако смысл подобной конфронтации мне действительно представляется бессмысленным. Человечеству действительно угрожает множество опасностей, но нашего Палача среди них я, простите, не вижу. Он работает жестко, но по-своему корректно. Уверен, действуй аналогичным образом правители великих стран, о наркотиках давным давно остались бы одни воспоминания. Но, увы, нам всегда бужет нужен враг — внешний и внутренний, реальный и абсолютно надуманный. А потому государства еще долго будут имитировать борьбу с наркотиками, взятками и терроризмом.
— Ты действительно веришь в это?
— Разумеется! Если задуматься, человечество никогда не жило вне войны. Это стало нашим привычным состоянием. А посему Палач вполне вписывается в общую панораму бытия. Более того, своим появлением он делает картину демократического общества абсолютно законченной.
— Как это?
— А так. Через него — то есть через Палача — общество спасает себя от упырей и оборотней, словом, всех тех, кого не могут одернуть правохранительные органы.
— Подумай, Вадик, что ты такое городишь! Это же беззаконие!
— Отчего же. Всего-навсего еще одна условность. Как всякая война с ее вседозволенностью, как наша юриспруденция с ее неравноправным подходом к чиновникам, нуворишам и обычным трудягам, как образовательная школа, за столетия практически не изменившая подхода к учащимся, как, наконец, наша разлюбезная медицина. Впрочем, даже если ваш закон стал бы действительно единым для всех, каяться и отвечать за свои поступки нам все равно придется по раздельности. — Вадим усмешливо глянул на оперативников. — Иного и быть не может. Если некий Ваня Иванов опасно приболел, общество просто не в состоянии взвалить на себя бремя излечения данного индивида. Я имею в виду — настоящего излечения. В этом смысле я — бунтарь, согласен. Но и Палач тоже по-своему бунтует. Не против общества, — всего-навсего против его врагов, которых в силу своей инерционности и косности искомое общество попросту не в силах выкорчевать.
— А если ему плевать на человечество? Если он вынашивает иные планы?
— Значит, вы всерьез поверили в историю о чернобыльском реакторе? Ребятки, но это же смешно! Пришелец из иного мира?! Бред!..
— А если нет?
— Тогда тем более нельзя трогать Палача. Пусть он даже трижды пришелец! Неужели не понятно, что всем своим поведением он демонстрирует лояльность правоохранительным органам?
— Лояльность?!
— А как это еще называть? Он предотвращает распространение наркотиков, не трогает ваших агентов, даже там, в подвале, уверен, он мог бы превратить нас в пыль, но ограничился легким предупреждением.
— Ничего себе легким!
— Думайте что хотите, но это было всего лишь предупреждение, — твердо повторил Вадим. — И кстати, попутно нам продемонстрировали возможности, которыми обладает Палач. Поверьте, если бы ему было все равно, он ведь и Виктора мог приголубить вместе с людьми Маршала. Но он проявил избирательность и пощадил вашего коллегу.
— Кстати, по поводу коллеги. Виктор утверждает, что после всего случившегося у него… как бы это поделикатнее выразиться… В общем сошло с полдюжины бородавок.
— И рубец от ранения исчез. — Добавил Миронов.
— Точно. Шрам я у него сам пару раз видел. В аккурат под левой ключицей. А теперь ничего. Ты сможешь это объяснить?
— Да проще простого. — Вадим пожал плечами. — Хотя и сомневаюсь, что у вашего Палача было время заниматься подобной благотворительностью. Скорее всего, это получилось само собой. В мире больших энергий возможны и не такие чудеса.
— У тебя ведь в клинике такими вещами тоже занимаются?
— Не совсем. Это просто не наш профиль. Хотя в чем-то ты безусловно прав. Любое кожное образование также является следствием тех или иных полевых деформаций, поэтому, корректируя биополе, можно добиваться и уничтожения папилом. — Вадим улыбнулся. — Иными словами, рубцы и бородавки нам вполне по плечу, но если мы начнем этим заниматься, на нас двинут войной господа косметологи, а это нам совершенно ни к чему. Что же касается вашего Виктора, думаю, он не в обиде на Палача за столь фамильярное обращение с его папиломами. Или это тоже требует срочного врачебного консилиума с вынесением сурового приговора самозванному хирургу?
— Не надо, Вадим. Ты же прекрасно понимаешь, о чем идет речь.
— Представь себе, не понимаю. Вы жаждете погонь и схваток, я же пытаюсь вас образумить.
— Хорошо, тогда что предлагаешь ты?
— Всего лишь не суетиться и подождать.
— Чего подождать?
— Подождать каких-либо фактов, подтверждающих античеловеческую суть Палача. А вот тогда можно будет с полным правом судить да рядить о том, какие контрмеры нам следует принимать.
— А если будет поздно?
Дымов философски покачал головой.
— В этом мире ничто не бывает поздно. Хотим мы того или не хотим, но все происходит в нужном месте и в нужное время. Даже самые жестокие события. Мы ведь сами их зачастую и притягиваем. Разве не так?
— Значит, встречаться с Денисом Трофимовичем ты не хочешь?
— Ну, если не кривить душой, особого желания я действительно не испытываю. Вас я, положим, знаю, а тут посторонние люди — да еще из спецорганов. Откровенно говоря — и времени жаль… Но если вы настаиваете, давайте встретимся. — Вадим тряхнул головой, с ехидцей покосился на капитана. — Можно даже сделать интереснее — организовать встречу не со мной, а с Палачом.
— Что?!
— Ну да, если, конечно, не испугаетесь. Думаю, организовать это будет не столь уж сложно.
— Ты действительно можешь устроить встречу?!
— Скажем так: я могу ПРЕДЛОЖИТЬ ему встретиться. А уж согласится он или нет, этого я сказать не могу.
Миронов со Шматовым продолжали оторопело таращиться на врача.
— Не забывайте, я ведь экстрасенс, — Дымов усмехнулся. — А хороший экстрасенс в каком-то смысле родственник ищейки.
— Ты найдешь его по запаху?
— Не совсем. Но, зная его след, я могу послать ему сигнал, а поскольку Палач обладает уникальными способностями, он без сомнения этот сигнал примет. Ну, а после того, как он откликнется, договориться с ним о встрече не составит особого труда. Правда, сомневаюсь, что его всерьез это заинтересует, но я уже сказал, по отношению к государству он до сих пор проявлял лояльность, а это уже само по себе говорит о многом.
— И когда можно будет с ним встретиться?
— Если он согласится, может быть, даже сегодня. Так что зовите вашего Дениса Трофимовича, и устроим совместное рандеву. Так и быть, сыграю роль посредника. Тем более, что кто-то все равно должен отвечать за вашу безопасность.
— Ты полагаешь, мы сможем с ним договориться?
Вадим покачал головой.
— Не уверен. Говоря проще: вам просто не о чем с ним договариваться. Судите сами, формальное нарушение законов темой для обсуждения не может являться в принципе, — это просто не в интересах Палача. Если же у Дениса Трофимовича на него имеются какие-то свои виды, то Палач без сомнения его раскусит, а, раскусив, пошлет куда подальше. Насколько деликатно все это произойдет, не берусь судить, но надеюсь, что все останутся живы-здоровы. — Дымов хмыкнул. — Разве что еще пара бородавок у кого-нибудь сойдет…
Тревожно мурлыкнул мобильник капитана. Чертыхнувшись, он достал трубку, все с тем же очумелым видом поднес к уху.
— Денис Трофимович, вы?… Что, что?… — некоторое время Шматов сосредоточенно слушал. Наконец, отключившись, задумчиво сунул трубку в карман.
— Ну? Что там еще? — Миронов в нетерпении толкнул приятеля в бок. Лицо Потапа было серьезно.
— Похоже, сегодняшнее рандеву откладывается. В муниципальном банке действительно произошел взрыв. В кассовом зале на втором этаже. По счастью, обошлось без жертв, но разрушения приличные.
— Неужели Палач? — ахнул Сергей.
— Да нет. Кто-то загодя позвонил, предупредил насчет бомбы. На этот раз, кажется, действительно террористы.
— Тогда причем здесь мы?
— Район-то опять наш. — Шматов вздохнул. — Вот Денис Трофимович и решил проверить все лично. Рванул туда со своей командой, заодно и нас зовет. Так сказать, на всякий пожарный.
— Пустой номер. — Спокойно произнес Вадим. — Это не Палач. С Палачом вы повстречаетесь чуть позже.
Друзья взглянули на него почти с испугом.
— Ладно, не буду вас задерживать, идите, — Вадим шутливо помахал рукой. — Денису Трофимовичу привет передавайте. А заодно расскажите ему и про ту штучку.
— Какую еще штучку?
— Полупрозрачную, которую унес Палач. Судя по всему, это что-то вроде концентрированного источника питания. Вот и порадуйте начальника. Все равно ведь узнает. Лучше уж явиться с повинной…