Георгий открыл глаза. После предшествующих ночных служений он повалился в сон, когда солнце стояло еще в зените. Лоб священника был потен, а на губах чувствовался вкус соли. Ему что-то снилось. Что-то неприятное. Однако вспомнить подробности, как это часто бывает, Соколов не мог.
— Часов пять утра, наверно, будет, — предположил святой отец и поднялся с кровати.
Покои священника находились глубоко под самим Вознесенским храмом. Это были две небольшие комнатки. Первая — совсем крохотная, играла роль прихожей с ящичками для обуви и большим настенным зеркалом. Именно туда сначала попадал человек, решивший заглянуть к отцу в его мрачные подземелья. Хотя гости у Георгия были явлением редким. Сразу за прихожей было помещение побольше: с кроватью, столом для работы и книжными шкафами, в которых батюшка и хранил коллекцию Никодима и ту литературу, которую он сам раздобыл за годы жизни под рясой.
«Сегодня утреннюю отпевать», — с горечью подумал святой отец, и начал медленно облачаться в наряды для служения.
Поверх льняной сорочки Георгий нацепил широкую ризу, на груди которой повисло тяжелое наперсное распятье. Подпоясавшись и надев поручи, священник лениво зевнул, залез в меховые ботинки и стал медленно подниматься по скрипучей лестнице наверх, в одно из угловых помещений храма, которое использовалось как склад для всяческих икон, резных изделий и прочих святынь, не нашедших места в залах дома божьего. Лаз в кельи протоиерея был прикрыт обыкновенной деревянной крышкой, однако шум из верхнего мира в покои священника практически не проникал. От чего всякий раз, когда Георгий выползал из своего укрытия наружу, звуки утренней монашеской суеты и мычание просыпающегося скота вызывали в нем желание вернуться обратно. Но в этот раз святой отец ничего подобного не услышал. Ни смеялись молодые монахини и не ругалась на них сварливая Игуменья Анна. Не блеяли овцы и бродячие псы от чего-то тоже не рычали на послушниц, прогоняющих собак палками от корма для монастырской скотины. Стояло утро двадцать девятого дня ноября две тысячи двенадцатого года. Утро как никогда тихое, и, прибывая в полном недоумении, священник открыл дверь храмовой кладовой и оказался под широкими сводами главного зала. Что он увидел? Был ли это Ад, который описывал Данте? Или картины Босха? Нет, Георгий увидел нечто совсем другое: он увидел мир вывернутый наизнанку. Словно кто-то решил подшутить над притворной святостью прихода и погрузить храм божий в царство всех людских грехов. Мертвые монахини и работники монастыря лежали полуголые с отпечатавшимся сладострастием на их лицах. Кровавая оргия не оставила и следа от прежней святости в храме господнем. Стены были исписаны кровью, скамьи перевернуты, иконы разорваны, большой деревянный крест с вырезанным на нем образом Христа, был сорван со стены и валялся на полу возле алтаря.
— Это испытание твоей веры, — Вдруг услышал священник громоподобный глас в своей голове, — Ты тоже заслужил смерти. Но среди прочих твоих братьев, ты меньше перепачкан грязью. Я поведу тебя. И вот тебе первое знамение: найди молодого апостола и отправляйся в Тверь, — продолжил голос в сознании отца.
Перекрестившись, Георгий обошел валявшегося на выходе из кладовой молодого дьячка, и словно во сне побрел к выходу из храма. В голове его не было вопросов, а в душе — страха. К своему удивлению, святой отец чувствовал себя готовым к подобному. Всю свою жизнь он по крупицам собирал книги об исходе рода людского. Долгие годы он изучал отрывки из самых разных пророческих книг. И, как оказалось, не зря. Кто-то его выбрал. Отец Георгий встретил конец света с холодным разумом и, открыв двери храма, вышел во двор.
Глава 4
Записки с того света: Одиннадцать часов
Свой дневник я, пожалуй, начну со странного сна, который пришел ко мне перед самым началом кошмара.
Кричащее, ярко-синее небо отливало золотистым багрянцем. Толи полдень, толи глубокий вечер…
«А может быть и утро», — задумался я, разглядев на космическом куполе дымчатую луну, вот-вот готовую окончательно раствориться.
Я шел по знакомой улице, а все вокруг менялось с поразительной скоростью и частотой. Машины проносились мимо яркими вспышками, словно падающие звезды. Продовольственные ларьки, киоски с пивом и газетами, магазины и модные бутики, открывались и заново погружались в безмолвную тишину. Двери в них распахивались со скоростью взмахов стрекозиного крыла, и тут же пролетали сотни теней.