— Не стреляйте, — повторил забавный полковник, за которым следил Шторн последние десять минут.
— Ты в своем уме? — ради шутки спросил Арнольд и еле сдержался, когда Соколов принялся лихорадочно перечислять факты из различных областей знаний.
— Достаточно, — остановил офицера старик.
Соколов встал с поднятыми руками, но никого не увидел.
— Дедуля? Арнольд? Я надеюсь, вы не забыли, что я человек? — перестраховался полковник.
— Я что тебе, маразматик какой? — донеслось из-за двери, куда вели кровавые следы. — Сейчас, погоди, выползу. Темно, как в одном месте.
Дверь открылась, и из проема начало выходить что-то оранжевое с большой головой и старой берданкой наперевес. От неожиданности Андрей чуть было не спустил курок Калашникова, но Арнольд вовремя пробасил:
— Дружок, дуло то отведи, не то закончиться наша встреча.
— Простите, — спохватился полковник, — просто не каждый день человека в оранжевом скафандре увидишь, — улыбнулся старику Соколов, и в сердце его защемило.
— Погоди с объятиями, — перебил радостные мысли полковника Арнольд. — У меня и для тебя комплект есть. Только поменьше вопросов, я все чуть позже объясню. Пока просто оденься, — сказал старик, вытаскивая из темноты кладовой, внушительного размера ящик со знаком радиации.
Доверившись старому немцу, полковник начал было надевать скафандр, поверх своей одежды, как Шторн остановил его.
— Нет, на голое тело. Одежда заражена.
— Дед, температура же градусов тридцать ниже нуля. Глупо будет после всего от холода помереть. — запротестовал Соколов.
— Одень, говорю, на голое тело. Ткань не пропускает ни тепло, ни холод. Просто поверь мне, — устало ответил Арнольд.
Полковник застегнул последний замок на поясе поверх которого щелкнул еще один — для герметичности первого. Комплект был на удивление полным, и Соколову прежде не доводилось видеть такие костюмы. На спине — аппарат со сжатым воздухом, на голове — большой шлем с двумя фонариками по бокам и системой радиосвязи внутри. И даже странные тяжелые трусы и стельки входили в ярко-оранжевый комплект.
— Что ты знаешь о радиации? — задумчиво спросил Арнольд, когда они уселись на скамье в первом ряду храма, прямо напротив алтаря.
— Ну не могу сказать, что имею глубокие познания в этой области.
— Валяй, расскажи все, — попросил Шторн, и Андрей понял, что старику лучше подыграть.
— Ну, в результате распада ядер возникает ионизирующее излучение, — начал полковник. — Насколько я помню, этого самого излучения бывает три разновидности: альфа, бета и гамма. Альфа — самые тяжелые частицы, бета — поток электронов и гамма — фотоны. Наиболее опасное вроде бы гамма излучение, так как проникающая способность фотонов…
— Неплохо для вояки, — перебил старик разгорячившегося Соколова. — А уровень радиации в чем измеряется, знаешь?
— По-моему, есть разные единицы. Помню только Кюри и Рентгены, — задумался Андрей.
— Да, да…. Еще Зиверты и другие. Но нам они абсолютно не нужны. В общем представление у тебя имеется, тогда начнем, — произнес Арнольд, доставая из чемоданчика, где был упакован скафандр полковника, небольшое устройство.
Прибор был как и костюм, ядовито-оранжевого цвета и состоял из двух частей: коробки, похожей на ручное радио с аналоговой стрелкой и шкалой посередине, и небольшой черной трубки, соединяющейся с ящиком спиралевидным проводом.
— Это счетчик Гейгера, — указывая пальцем на аппарат, пояснил Шторн.
— Он измеряет уровень ионизирующего излучения в рентген-часах. Норма — около двадцати микрорентген в час. Теперь смотри, — сказал старик, включая прибор.
Стрелка счетчика начала подниматься. И когда перевалила за отметку «четыреста», по коже Соколова пробежал холодок.
— Да, почти шесть сотен. И это в помещении, — увидев страх в глазах полковника, подтвердил Арнольд и добавил: — Вот поэтому-то без костюмов пропадем.
— Откуда они у вас? Нет, я конечно слышал, что в начале девяностых вы работали над Смоленской электростанцией, но целых два комплекта? — поинтересовался Андрей.