Древний город жил своим обычным днём – рыбаки у причала тянули барабулю и скумбрию, тут же жаря и заворачивая последнюю в тонкие кусочки лаваша, за сущие копейки снабжая обедом местных и туристов. Жуя на ходу, под всеобщий смех, толпы гостей шли дальше: успеть осмотреть руины ипподрома, побывать в Топкапы, заглянуть в мечети, и обязательно успеть прокатиться на пароме на другую сторону: в Азию.
Время до назначенной встречи Геся решила попробовать провести в саду. Она впервые дошла до виноградника и, оценив масштаб урожая, сбор его запланировала на завтрашний день. Помахала рукой в тёмно-зелёной, прохладной воде прудика. Даже присела на минутку в кованой беседке, просто радуясь, что может вот так, сидеть здесь спокойно, на холодной скамье, никого не опасаясь.
Только однажды ей послышался едва уловимый шорох в опавшей листве, но в ту минуту она уже знала, что если это и была змея, то опасности для Геси она не несёт.
Полдня она перетаскивала в саду камни и плиты. Где-то делая насыпи из обломков статуй, где-то просто складывая их у забора. Порой выходили странные кучки с невпопад вытянутой рукой очередного греческого героя, что ужасно забавляло Гесю. На последней плите пришлось повозиться – та никак не хотела сдвигаться, и Геся оставила её на потом. Жизнь многотысячного города будто была где-то далеко, напоминая о себе только запахом жаренного на костре мяса, откуда-то из соседних дворов.
В контору поверенного она входила за полчаса до её закрытия – ровно этот срок Геся отсчитала от полудня, именно столько Вехтенбергский заставил её ждать себя в прошлый раз.
Френсин что-то быстро писала, то и дело мелко кивая и заискивающе поддакивая трубке телефонного аппарата, которую держала плечом. Геся не стала дожидаться докладов – чай не к императору пожаловала.
И, к её скрытому ото всех разочарованию, Илья Альбертович никак не отреагировал на её визит. Даже с кресла не встал.
На этот раз он снова был без пиджака. Как ни странно, но Гесю такое пренебрежение социальным протоколом уже и не разозлило, если бы не сама рубашка. Измятая, очевидно, не первой свежести, с закатанными рукавами и расстёгнутая так сильно, что бычья шея и медвежья грудь поверенного выставлены на всеобщее обозрение. И ни намёка на галстук или шейный платок.
Неслыханная расхлябанность и непристойность!
Господин присяжный-поверенный, не отягощённый думами о приличиях, отметил и яростно-прелестный взгляд посетительницы, и то, как ещё тоньше выпрямилась её гимназическая осанка, стоило ей зацепиться взглядом за брошенный в кресле сюртук.
Илью Альбертовича Вехтенбергского можно было упрекнуть за многое, но только не за транжирство. С деньгами этот константинопольский поверенный не любил расставаться примерно так же… собственно, как любил расставаться с закрытыми делами. И если Геся Эмильевна Кантимир, Гольфман в девичестве, могла предположить, что по её первому требованию, он выложит ей кругленькую сумму – ей крупно не повезло с поверенным.
— Я уж полагал, вы передумали, — он не откашлялся, и фраза вышла хрипловатой от долгого молчания.
— Не в моих правилах отступать, — ответила Геся, не сводя взгляда с пухлого белого конверта, что он положил перед собой.
— Ну что ж, тогда приступим…
Илья Альбертович встал, и снова в кабинете сделалось тесно. И невыносимо душно. Геся слухом ухватилась за тиканье часов, на нём и сосредоточилась.
Взяв папку с бумагами, Вехтенбергский подошёл к Гесе со спины. Замер, а по ней и внутри прокатилась волна покалывания. Приятного, ноющего покалывания.
Не прикасаясь, но нависая прямо над ней, медведь принялся медленно раскладывать перед Гесей бумаги. У неё так билось сердце, что она не слышала ничего из того, что он ей говорит.
“Стыд и срам! Позор! Возьми себя в руки немедленно!” — мысленно кричала она себе, но такое воздействие не помогало. Запах мужского одеколона ощущается во рту, а довлеющая сила этого мужчины, понимание, что он за ней, на таком неприличном расстоянии – все эти мысли заставляли дрожать. Доводы рассудка, что как бы ни было волнительно, но такая желанная сейчас близость, после не принесёт ей ничего, кроме отвращения, не помогали.
Ничего не помогало.
Она подхватилась с кресла, не думая, что делает. Спиной врезалась в талдычащего что-то медведя. Застигнутый врасплох таким пассажем, он, вместо того, чтобы отпустить, или лучше оттолкнуть от себя Гесю, сцепил горячие медвежьи руки где-то между женской грудью и животом, прижимая ту к себе. Не в силах пошевелиться, она глядела на эти руки – редкие золотистые волоски на них блестели на солнечном свете.
Прикосновение мужских губ к завитку волос у виска, обожгло, и, вызвало в Гесе никогда доселе неиспытанный приступ желания.