И тогда, как только Геся подумала, что всё кончено, что-то заколотило во входную дверь. Весомыми, мстящими, глухими ударами. С такими звуками и выбивали крепостные стены древних городов.
Геся вцепилась в матрац. Ей казалось, она чувствует, как её дом сотрясается от боли, что он боится этого, за дверью. Так же, как и его хозяйка. Не в силах выносить это, Геся открыла глаза, теперь не боясь громко дышать. Она точно знала, что всё сейчас там, на первом этаже, у входной двери.
И он понял, что его здесь боятся.
Редкие удары замолкли. И входная дверь заходила ходуном так, что Геся слышала наверху, как дёргается ручка, а вместе с ней и косяк. Словно мерзкий гость устал быть вежливым и намерен войти, чего бы это ему ни стоило.
“Не войдёшь! Не войдёшь! Не войдёшь! Это мой дом! Не пущу!” — от каждого произносимого еле слышного слова у неё разбегались мурашки, гоня прочь липкое оцепенение. Ледяными руками она обхватила себя за плечи.
Внезапно из ниоткуда, посреди ночи, послышалось тиканье часов и всё прекратилось.
Лампочка в ночнике затрещала – Геся отшатнулась. Но, как оказалось – зря. Уже через несколько мгновений она просто зажглась, без чьей-либо помощи.
Геся дрожала всем телом, но понимала – это дрожь облегчения. Тело просто не выдержало, наступил откат.
Вопрос на засыпку: что это вообще такое здесь творится?! – Одолевал Гесю всю ночь.
Немудрено, что утра она дождалась с трудом. После бессонной ночи находиться в доме ей было невыносимо. Босфор сегодня штормило, небо заволокло тяжёлыми серыми тучами, ветер выл так, что совсем не слышно шума города.
Мозаичное окно в вестибюле почти не давало света – только жалкие цветные пятна. Паранойя твердила, что что-то происходит за закрытыми дверьми – ей слышался шорох шёлковой обивки дивана. В другой комнате топот. Она смело, при свете дня шла в гостиную. Наотмашь открывала дверь и тут же ей мерещился мерзкий смех шёпотом у самого уха. В этот момент она готова была поклясться, что сказочные цветы и существа на обоях поменяли свои положения, а в скользнувших отражениях мелькают туманные лица.
Геся пооткрывала тяжёлые двери. Сделала так, чтобы всё было на виду, но то и дело оборачивалась на колыхнувшуюся тень от бархатной портьеры или блеснувший по паркету холодный солнечный луч. Даже картины, что украшали лестницу, казалось, пытаются свести её с ума. Стоило ей пройти мимо, как женщины прошлого меняли выражение лица, а погода на пейзажах портилась.
Ярилась.
Как и за стенами её дома.
Ясно, что тёплая осень сегодняшней ночью уступила место продирающим до костей ветрам. Но даже они не так страшны, как оставаться в доме одной. Особенно её сводило с ума тиканье. С той самой ночной минуты что-то стало тикать: тик-так-тик-так… отовсюду сразу и ниоткуда конкретно. Как если бы тикал сам дом.
Тёплый шерстяной свитер, заказанный специально для яхтенных прогулок, к нему же штаны под юбку – Геся вышла в сад. Она боялась уйти к винограднику и пропустить Али.
Сгребала разлетающиеся мокрые листья, просто, чтобы делать хоть что-то.
Море грохотала так, что она не слышала шума Александрийской, как если бы оказалась на одиноком острове в пучине океана. Рокоту волн безумно вторили бродячие кошки за забором – они кричали свои песни, чем аккомпанировали чайкам. Орущие птицы кружили над старым городом, и их крики так сильно походили на людские голоса.
Вот и скрип калитки.
Али отшатнулся от Геси. Не отдавая себе отчёта, он развернулся и уже сделал шаг назад, но хозяйка была быстрее.
— Пойдём-ка, дружок. Есть вопрос на засыпку, — она увлекла его подальше от дома, будто бы тот мог их подслушать. Усадила на скамью в беседке. — Расскажи мне, Али, кто жил в “Тихой змейке” до меня?
Даже вода в пруду пыталась подражать Босфору – то и дело по ней пробегала рябь, норовисто останавливаясь у земляного берега.
— Так знамо кто, госпожа, — мальчик пожал острыми плечами в тёплой курточке, — ведьма!
— Почему ты так говоришь?
— То не я, то мама, а маме люди.
— Полно, Али! Рассказывай всё что знаешь! — потребовала Геся, перекрикивая ветер.
Сегодня так сильно пахло морем. Казалось, вот-вот и солёные брызги долетят до её сада.
— Да что тут знать? — он громко шмыгнул носом и начал: — они приехали откуда-то с Балкан, из Румынии, кажется. Меня тогда и в помине не было, — Али достал из кармана штанов несколько подушечек парварды (11), — да что меня! Даже моей бабушки! Дед тот был каким-то там не то профессором, не то археологом, — мальчик тяжело сглотнул, и резко сунул беляшку в рот, не останавливая рассказа, продолжил жуя: — большой, важный человек. А она дочкой его, она совсем мелочью была, когда они тут поселились. Профессор потом умер в старости, а всё время, что жил, бегал по городу: то там копал, то тут читал, — видимо, чтобы компенсировать неудобство рассказа, когда у тебя во рту тает сахар, он протянул Гесе открытую ладонь. — Мама делала, — и вернулся к сути: — вот он, тот старик, всех расспрашивал, кто что видел, кто что знает, книжки всё какие-то умные писал… Потом, как он помер, дочка его тоже, даже к прадеду моему приходила. Говорила, что по старым картам под нашим домом должна быть цистерна (12). Как Базилика(13), но не Базилика. Тогда только-только война кончилась, русские пришли. Дед же мой на войне остался, под Севастополем(14), — непонятное, неприятное, иррациональное чувство вины человека, который ни в чём не виноват, побудило Гесю взять подушечку парварды. — Вот прадед тогда в шею её и выгнал. Лютовал. А для него они все, что румыны, что русские…