Тонкая алая струйка – на дно первой туфли. Остатки, уже по капле – во вторую.
“Только бы всё получилось! Только бы получилось! Это мой дом! И я буду здесь жить!”
Пошире замах и первая туфля полетела почти к самой беседке. Псы, радостно вывесив языки, брызжа слюной, бросились за обувкой. Вдогонку полетела вторая, и только тогда Геся сорвалась с камня.
“Быстрей! Быстрей! Бегом! Ещё быстрее!”
Несколько шагов – первая туфля ещё не успела коснуться земли, как Геся захлопнула за собой дверь своего дома.
Тик-так-тик-так… как тёплая вода по замёрзшим проводам нервов.
Дрожа, девушка прислонилась спиной к массивной двери.
Удовлетворение, радость… – что это? Чьё?
Облегчение – вот её, Гесино! Но расслабляться нельзя. Ей нужно избавиться от незваных соседей, если она не собирается состариться, так и не выйдя из дому.
— Что бы здесь ни водилось, я выдворю всех вас из своего дома! — крик прокатился по холлу, втягиваясь в нутро дома. Множась, дробясь, откатываясь вверх, вниз. По всем комнатам и до самого подвала. Отразился от витражей зимнего сада.
За вековыми стенами дома набирал силу шторм. В саду “Тихой змейки” был слышен бурлящий рокот волн Босфора. На Александрийской, лавочники, спешащие занести свой товар, ловили мелкие солёные брызги, что бросал в них ветер. Константинополь накрыл купол надвигающейся бури.
Жирная чайка, с трудом держащая в воздухе собственный вес, села на покатый берег пруда в саду того дома, где невидимые ей псы делили добычу. Отреагировала первая, сильнейшая тварь. От товарки её отличал уходящий в бурый цвет короткой шерсти. Отвлёкшись, она ослабила стальную хватку мощных челюстей, чем тут же воспользовалась вторая, стремительно набирающая силу в этом мире, зверюга. Завязалась секундная драка. Туфля, ещё тёплая, пропитанная кровью Геси, вылетела из пасти главной, и, не доставшись ни одной из потасовщиков, с громким бульком ушла под воду пруда.
Твари бросились к оставшейся туфле.
У Геси потемнело в глазах, запах псины стал невыносимым.
Две безобразные, сроду немытые собаки, ростом со зрелого мужа каждая, сцепились в схватке не на жизнь, а на смерть. К мерзкому запаху псины, человечьего пота и вина, примешалась кровь. Разгорячённая толпа взревела, заглушая звуки лиры. Мужчины всех возрастов окружили арену, болельщиков сдерживали лишь несколько императорских солдат.
Один пёс вгрызся в горло другого – слаженный выдох отчаяния потонул в радости тех, кто поставил на новичка. Над площадью разнёсся разномастный свист – животная сила сама рассудила.
Дальнейший этап – вместо унесённого трупа вчерашнего фаворита из загона выпускают ещё двух псов…
На возвышении балкон, на нём несколько мужчин забили кулаками по камню портика. Только тот, что был в тунике, расшитой золотом, сохранял спокойствие. Он был вяще и мускульнее других, даже псам с арены он виден, как и всей Великой Империи.
То не состязание, не спортивная гонка. То неравный бой. Травля, цель которой – потешить мужей Великого града, что собрались в жаркий день, выпить молодого вина, прикрываясь от зноя своими мантиями, в окружении статуй, украшавших Кинигий(19).
Ночь сменяла день, а тот вновь уступал место прохладе ночи. И под её покровом, скрытый от глаз честных людей, крался по узким улочкам совсем другой сорт человека. Тайно пробирался, боясь быть замеченным на Месе(20) знатными и сильными, сорт тот оглядывался украдкой, волоча свой груз по главной улице, скрытно добирался до места, куда придут днём уважаемые люди, дабы насладиться зрелищем.
Стражник получал свою монету и удалялся, не мешая этому сорту сбросить в загон то, что волок он по булыжным мостовым. То, что ещё на рассвете было живым человеком.
Сотни, если не тысячи таких несчастных успели побить головами, против своей воли, камни древнего города, пока не стали кормом для псов. И исчезли навсегда. Ни один страж Кинигия никогда не видел, чтобы зверь отказался от свежего мяса. И ни один не видел, чтобы от тела хоть однажды осталась даже кость.
Сменялись века и люди. Роскошные дома и дворцы строились и разрушались от старости, уступая место другим великолепным частям единого града.
Он жил и дышал, делая вдох длинною в день и столько же выдыхая в воздух этого мира.
Законы нового бога запретили звериные бои, и на том же месте уже стояли торговцы живым товаром – в клетях и плетях, коробах и загонах. Любую живую диковинку мог купить римлянин, чьи рабы тянули во дворец повозку с заморской обезьяной, вызывая зависть соседей…