В пропахшей сыростью дырке, под паркетной доской обнаружилась свёрнутая трубкой длинная, пожёванная временем бумажка и тетрадка, старомодный кошель и яблоко.
Абсолютно не тронутое временем, будто положенное туда только вчера, маленькое яблочко, размером с абрикос. Геся даже засомневалась, настоящее ли оно – как могло сохраниться, даже если положили его туда перед самым её приездом? Совершенное, идеальное, блестящее. Словно отлитое из фарфора. Только в руке оно ощущалось, как совсем настоящее.
Его настолько хотелось попробовать, что Геся даже почувствовала во рту яблочную сочность, резко с силой сжала фрукт, отложила, едва не отбросила его обратно, настолько неестественным было желание откусить. Пожелтевшая тетрадка отправилась следом – хозяйка не сомневалась, что это дневник, а барышни всех сортов, по обыкновению своему, дальше тайников под половицами не додумываются в сохранении своих секретиков.
Прощупала бархатный кошель – судя по всему, снова какой-то камень, но весьма лёгкий.
Потянув за тесёмки кошеля, она извлекла на свет маленький кусочек… не мрамора, нет. Это было точнее похоже на кость, часть кости, квадрат не крупнее того же яблочка, и на каждой стороне какие-то знаки, краска затёрлась так, что и не разобрать.
Каким-то образом тот исхитрился задеть её вчерашнюю рану, и тут же впитать выступившую кровь. Снова мистика!
Ну полно!
Геся положила костяшку назад в кошель, который сунула в тайник и закрыла доску. Глянула: как и не бывало! Захочешь специально найти – не найдёшь! Доска встала, как влитая.
Она уже поднялась с колен, когда увидела свёрток, который забыла закрыть в тайнике.
Развернула старую бумагу: портрет. Искусно нарисованная, отчего-то углём, красивая женщина.
Геся провела пальцем по выбитым на бумаге линиям.
Очень красивая – невольно всплыла ассоциация с прошлой хозяйкой дома, которую Геся себе представляла в кресле-качалке. Только у той, эфемерной, сказывался возраст. У нарисованной же здесь не было никаких следов, будто художник нарочно рисовал её молодой, а в насмешку на запрос заказчика не подчеркнул даже складочки у полных губ.
Достаточно! Сказала Геся сама себе и бросила свёрток на пол, намереваясь после вернуть его, откуда взяла.
У неё есть проблемы понасущнее, чем чьи-то мелкие секреты и глупые безделицы!
Упрекни кто Гесю Эмильевну в беспокойстве об Али, она звонко рассмеялась бы в лицо эдакому шуту. Но пудреницу она так и не нашла, потратив на это мероприятие времени больше отведённого, оттого и укладку Геся сегодня не поставила, прибрав непокорные волосы шпильками, надела вчерашний костюм и вчерашнюю же юбку.
Мальчик никогда не опаздывал, и в шесть пятьдесят Геся бесшумно выскользнула за порог.
К слову сказать: как выскользнула? – Ноги сами её вынесли. Не слыша страха, что шёл из головы, хозяйка достала из ледника розовый кусок ароматнейшей телятины, полная решимости именно им псов и отвлечь.
Но не только отвлечь.
Южный город со своей разнузданностью и темпераментностью странно действовал на Гесю: она помнила минувшую ночь, как и то, что именно призрачные собаки прогнали безносого урода. Дальновидная кровь Гольфман напоминала словами Петра первого: “ничто столько не поощряет и не воспламеняет любочестия и славолюбия, как явственные знаки и видимое за добродетель воздаяние”. Так она и объясняла себе это желание, взявшееся не пойми откуда, – сделать хоть что-то для псов перед тем, как они навсегда затеряются на окраине Константинополя со своей плитой.
Благодарность. Геся пробовала это новое для себя ощущение.
Рациональная взаимность, заблаговременный подкуп, преувеличенная признательность сильнейшим на дальнейшую перспективу – хорошо понятные, знакомые ей понятия. И пусть расчёты по этим графам чаще всего производились не деньгами, но Геся знала эти правила с детства. По такому уставу живёт человеческое общество – ничего сложного, когда знаешь правила, и понимаешь их.
Как создание вина – с таким же числом неучтённых переменных.
Псы не бросились на неё, стоило ей выйти на залитое солнцем крыльцо. Их не было ни под крыльцом, ни у яблони. Геся прошла к винограднику, держа пальцами холодный кусок вырезки, дошла до молчаливого пруда, но не было их и там.
Всё в саду напоминало о минувшей буре: жухлая, пропахшая дождём трава под ногами, вода, льющая с деревьев при малейшем ветерке, холодный, свежий воздух. Но буря миновала: серый ещё вчера Константинополь, сегодня взял солнечную кисть и сам окрасил себя в яркие цвета. Попросыпались чайки – снова оголтело кричали, паря над городом.