— Что это? — указала она на украшение, пытаясь справиться с гневом.
У Геси не было ни малейших сомнений – её дом виноват в том, что случилось с Али.
— Так, назар (23), от сглаза, мама повесила, носить велела. Ты что, не знаешь?
Она покачала головой:
— Можно?
Мальчик кивнул, и Геся, осторожно отвела полу курточки из мягкой кожи, чтобы рассмотреть нелепой формы глаз на синем стекле.
— У всех такой есть, у тебя что, нету? — Геся снова отрицательно качнула головой, рассматривая украшение, но не касаясь его.
Было ещё кое-что.
Какое-то чувство, которое она пыталась ухватить за то и дело ускользающий хвост.
Поглощённая ночными кошмарами, своей пропавшей вещью, страхом перед псами, мелочным волнением за то, не растрепал ли Али всему Константинополю о своих гонках с призраками у неё в саду, Геся более чем глубоко ушла в собственные переживания и не вслушивалась в своё логово.
А оно, тем временем подрагивало, исходилось в детской нетерпеливости.
Это было сравнимо с тем, как Геся в детстве часами стояла у глубокого ледника, дожидаясь, когда станет готово сливочное мороженое, поставленное туда толстой поварихой.
Белые чайки кружили в полной тишине. Не доносилось шума улицы. Али шевелил губами, продолжая рассказывать о своём чудесном амулете.
Хозяйка оглядела свой дом отсюда, от забора, словно впервые увидела.
Крупный серый камень кладки нынче не выглядел разрушенно-древним – он стал неприступным. Плющ, когда-то росший по стене, к Гесиному приезду давно высох, иссохшими плетьми он тогда впивался в такую хрупкую стену, и был похож на выпуклые вены смертельно больного. Сейчас же побеги уплотнились и окрепли. Ожили, выше и шире оплетая дом. Даже лепнина, обрамляющая окна, теперь выглядела внятней. Обескураженной Гесе не нужно было подходить ближе, чтобы найти подтверждение тому, что она знала итак: на многочисленных рельефных украшениях стало меньше сколотых деталей. Чинар за домом по привычке упорно тянет огромные, узловатые стволы-ветки. Собственной кроной скрывает от мира всё, что здесь происходит.
Она также знала и то, что этот дом только начал оживать.
Медленно перевела взгляд на маленького турка и его шевелящийся рот. Посмотрела на амулет.
Громкий, пронзительный скрип разрезал тишину. Геся вздрогнула и увидела тяжёлую входную дверь, что всё ещё продолжала открываться, демонстрируя уютное, тёплое, радушно приглашающее внутрь тепло дома.
Змей на витраже сиял, торжествовал, чувствуя известный лишь ему одному триумф.
Геся разжала кулак, роняя на траву измятые листья мяты. Не думая ни в малейшей степени, она обтёрла о юбку мокрую, пропахшую мятой ладонь.
— Иди домой, Али, — эти слова дались Гесе с большим трудом.
— Я помогу, госпожа! Как же ты сама это всё понесёшь, я занесу в дом.
— Ты же боялся туда входить? — спросила и мысленно обругала себя: не разговоры сейчас с ним нужно говорить! Гнать его в шею! Чтобы он больше ни ногой к дому!
— Бабьи сказки! Ты ж вот живёшь там, а даже не ведьма, — он схватился за тележку, скрипнувшую от движения, полный намеренья везти её к крыльцу. Шагнуть внутрь.
(23) Назар – глаз Фатимы, глаз от сглаза. Турецкий амулет. Считается, что отражая атаку злых сил на своего носителя, назар даёт трещину.
Глава 9
“Увы! злой дух торжествовал!
Смертельный яд его лобзанья
Мгновенно в грудь её проник.”
Геся преградила ему дорогу.
Ей решительно не хотелось этого делать. Чего и хотелось сейчас Гесе, так это взять мальчика под руку, и быстрее, быстрее, пока он не передумал. Вести его в дом, усадить в кресло, напоить чаем…
— Полно, Али. Иди домой, — молвила как отрезала тоном барыни, и сразу закусила щёку – борись!
Она не знала, откуда в ней столько силы, чтобы противиться этому наваждению, чтобы слышать себя, а не дом.
Тонкий звук.
Хруст стекла. Еле уловимый, что не сразу и поймёшь, откуда он шёл. С кипариса испуганно вспорхнула стайка маленьких птичек. Во рту у Геси проступил металлический привкус.
— Мой амулет! — заверещал мальчишка на высокой ноте, сжав верёвку на шее так, что как только мог дышать?
Чуть не плача, разглядывая свою побрякушку, он причитал что-то про маму, про наказание.
— Али, тебе пора!
Он скомкано попрощался. Скукоженный, расстроенный, посеменил, думая только о том, какого нагоняя сейчас получит от матери.
А вот Геся осталась.
Она осталась, не в силах сдвинуться с места.
Чувствуя чужую одержимость, перерастающую в гнев.
Дверь захлопнулась сразу за калиткой.
Накатило одиночество.
Вековая жажда и ненависть изоляции.