Катая на языке этот привкус, она промыла мяту и открыла шкафчик с тарой. Прикинула количество мяты и выудила банку на два литра. По неосторожности Геся задела стоявшую на краю мензурку, только чудом успев её поймать. Бесшумно закрыла дверцу старой кухни.
Но так ведь было не всегда, ведь первый месяц своего пребывания здесь, Геся не замечала ничего сверхъестественного, что же послужило катализатором для его пробуждения?
Вечерняя тьма расползалась за окном, раскидывая свои плети, пока Геся плотно набивала банку мятой. Что же, если и есть на свете что-то, что Геся умеет лучше других – так это приспосабливаться. Всегда умела, сумеет и сейчас. Просто нужно понять, как и к чему.
Сквозь плотно закрытые окна до неё всё равно доносились уличные звуки, филигранно смешивались с тишиной дома, с его размеренным тиканьем. То, что у её дома есть своё подобие разума, уже не оставляет сомнений. Хотя… это не разум даже, скорее душа. Всё то, перенесённое ею: любопытство, волнение, отвращение – это были чувства как у человека, только во сто крат сильнее.
Каковы же правила?
Словно ища ответа, вглядываясь в бесшумный сумрак сада, в котором носился голодный морской ветер, она залила в мяту спирт под горлышко – всё идёт гладко, когда все участники знают правила. Брак, дружба, готовка – у каждого рода отношений есть свой перечень дозволенного. Недосыпь Геся сейчас мяты – через три недели достанет обычный спирт с мятным отголоском. Такие правила.
Неподвижный до этого плющ на стене, обрамляющей окно, зашевелился, впуская в свои заросли ветер.
Прикидывая варианты, анализируя всё произошедшее, Геся понимала, что и у жизни в таком доме тоже должны быть свои правила. И уж тем паче, если жизнь эта намечается долгой и безбедной – счастливой.
Сейчас она не чувствовала страха. Геся оглядела высокую залу кухни, хорошо освещённую жёлтым топлёным светом от единственной люстры. Да, и её, и дом, нынче обуревало титаническое спокойствие. Равнинное. Так бывает долго наплакавшись, излив со слезами всё скопившееся горе, и чувствуя теперь только равнодушие, выступившее на опустошении.
Как она ни ломала голову, ничего не могла вспомнить.
Заткнула пробковую крышку на будущем ликёре.
Кухня, казалось, с этого момента всегда будет пахнуть мятой – так сильно этот запах перемешался с воздухом дома.
И когда, вопрос на засыпку, она стала слышать его? В какой миг дом стал показывать ей картины прошлого? Что ещё тогда произошло? Глоточек терпкого вина понёс по телу лёгкость, помогая собраться.
Сроднение, как ей казалось, происходило постепенно, с самого первого дня она очаровывалась змейкой всё больше и больше, что же касается видений, в обоих случаях она могла выделить только одно: свои сильные чувства. Мадам Кантимир слукавила бы, если б сказала, что часто теряла над собой контроль. В гимназии Гесю приучили владеть собой: просидишь ночь в подвале, в одной рубашке, наутро десять раз подумаешь, прежде чем поднять бровь или позволить уголку губ дёрнуться не к месту.
Хрустя травами, собрала их, освобождая полку. Поставила банку с мятой рядышком с недошедшим ещё куантро. Теперь полторы недели его нужно встряхивать каждый день, а другие полторы он дойдёт, отдыхая. Останется только сварить сахарного сиропу и смешать его с мятной настойкой.
Как вышло, что здесь, в этом новом доме, её чувства обострялись, пиковые моменты наступали непривычно часто, вещи, не трогавшие её раньше, стали восприниматься весьма болезненно? Вот и тогда, она так разозлилась из-за той трещины в крыльце, хотя раньше, сгори их, Кантимиров, московский особняк, Геся просто уселась бы за корреспонденцию в страховое общество, папеньке и задолжавшим ей за бриджем приятельницам.
Про встречу с псами, конечно, и говорить нечего:
— Полно! Такая отменная гадость кого угодно выведет из равновесия!
Может ли статься, что дом чувствует её так же, как и она его? Что в запасе его чудес не только поддержание в порядке самого себя, но и такой живой отклик к ней, к Гесе?
Если это так, если дом слышит её, то его красота и убранства, показанные картины, что это, если не забота о ней?
О Гесе, у которой в этом городе нет ни одной души, не безразличной к ней. О Гесе, на которую стало плевать даже отцу, как только у него родился ребёнок мужского полу. О Гесе, мать которой никогда и не обременяла себя рачением о дочери, и по полгода проводила на французской Ривьере…