Есть в том и положительная сторона: я-прежний, завидев недавнего недруга, запустил бы в того чем попало — хоть огнешар, хоть ледостой… Переговоры после того стали бы невозможны, и даже чаю бы не попили.
Настой листа, тем временем, кончился, печенье — тоже.
Самовар я убрал сам — пустой же, несложно. Надо, кстати, спросить приятеля, откуда тот выкопал такой замечательный раритет!
— Короче, Индеец… Или лучше — Иван Сергеевич? — начал вновь кхазад.
— Лучше — Ваня, — разрешил я. — Ближе к делу, да!
— Девочка — это повод. Дойти, заговорить, чтобы не получить сходу промеж глаз чем-то таким…
— Нормально получилось, — я примерно подобного и ожидал. — Дошли, заговорили. Дальше что?
— Мы посовещались, и я решил: идем под тебя, — Зубила, то ли пошутив, то ли нет, остался чудовищно, основательно, по-гномьи, серьезен. — Где один урук, — кивок в сторону Заи Заи, — там и два. И гном.
— Зачем это нужно вам двоим, я примерно понимаю, — спокойно ответил я. — Теперь расскажи, для чего это мне?
— Мы не шестерить! — вскинулся урук-хай, слишком долго сидевший без слова. — Это. Вза-и-мо-вы-год-но-е сотрудничество!
— Вот мне и надо понять, в чем тут выгода, — согласился я. — Взаимная, то есть — моя.
— Слухи ходят, — гном зыркнул из стороны в сторону и встопорщил бороду, — что ты, Индеец, собираешь клан!
Глава 5
Меня нельзя было назвать первым учеником курса.
Я старался: увы, часто — менее, чем следовало, особенно — при учебе на казенный кошт. На последнем настоял отец, хоть деньги в нашей семье и водились.
Намерение имел выйти в боевики, и из воинских дисциплин всегда получал высший балл — двенадцать, имея на сей счет выпускную благодарность начальника Высшего Опричного Училища.
С изящными искусствами и свободными науками дело обстояло многим хуже того.
Однако, лет с тех пор минуло порядком, и ныне мне уже удается излагать мысли свои связно и понятно — пусть и проскальзывает в тех иной раз привычный канцелярский оборот.
Переломным, как говорят, моментом, стало мое отчисление из корпуса опричной жандармерии — как и некоторых моих товарищей по несчастью, с некоей вероятностью повредившихся памятью по причине контузии головы, меня перевели, с сохранением чина, в Его Величества Особую Егерскую Службу.
Теперь стал я, Дамир Кацман, наследник отцу своему, барону фон Кацман-Куркачевскому, охранитель тех границ Державы, что проложены прямо внутри нее самой. Ныне я — старший егерь южной окраины Сервитута Казнь, пусть и сохранивший подчинение и производство в чинах по линии старой службы. Государство наше устроено правильно: бывших опричников в его ведомствах не бывает…
Мемуар сей не подлежит скорому выходу в свет — всего вероятнее, любезный читатель мой ознакомится с этими строками многим позже того, как они будут написаны. Как известно всякому думающему человеку, не обо всем, что происходит, следует сразу же говорить вслух.
По-моему, неплохое вышло начало. Мой учитель изящной словесности все равно стал бы ругаться, но самому мне кажется, что получилось — хорошо.
В сегодняшней записи я расскажу о том, как мне довелось работать с одним из легендарных героев сервитута Казнь — широко известным в узких кругах черном уруке по имени Зая Зая.
— Ничего себе у вас тут, — заявил белый урук-хай с порога. — Чистенько. Здрасьте.
Я ждал гостя там, где делал это всегда — в специально для того устроенной комнате Сыскной Экспедиции Казанского Анклава Поволжской Опричнины, сокращенно Эс-Э КАПО.
— Здравствуйте, — говорю. — Проходите, присаживайтесь, — сам же показываю на особое кресло, установленное для гостей высокого класса опасности. Так — мебель и мебель, но, случись что неприятное…
— Я, если что, ни в чем не виноватый, — начал орк, заняв кресло. — Ничего такого, чтобы напрячь людей государевых, натворить не успел.
Отметка в блокноте: «Прекрасно владеет разговорной речью, однако, притворяется полуграмотным простецом».
— Так это и не допрос, — я принял, насколько это позволили служебные допы, свободную позу. — Беседа. И да, я не представился!
Представляюсь.
— А я вас, господин капитан, знаю. На даче, у Вани. Виделись, — радуется урук.
— Не принципиально, — отвечаю. — Представиться я обязан, даже если это не допрос, а беседа. Еще у нас не очень много времени, и мне не хотелось бы общаться в иных условиях — особенно для того, чтобы наверстать упущенное.
— Как скажете, господин капитан, — серьезно отвечает урук. — Время — деньги, так еще мой батя говорил, грунт ему стекловатой.