— Зачем тогда? — не понял белый урук.
— Так надо, братан, — подпустил я дружелюбия. — Головой не понимаю, для чего, сердцем чую…
— И жопой? — догадался Зая Зая.
— Да ну тебя, — я отвернулся к окну.
— В чем беда-то? — спросил орк минуту спустя. — Все же просто. Можно закопать, можно сжечь. Э! А тело?
— Вот именно, — ответил я, — что тело. Кто нам его выдаст-то? Вещдок!
— Типа, улика? — уточнил урук. — Тогда да.
— Все равно так не годится. Всех тех, — я качнул мохавком — мол, понятно, каких именно тех, — схоронили. В итоге-то, потом.
— И этого потом, — предложил орк. — Как и тех.
— Этого нельзя, — туманно пояснил я. — Политика! Клан! Потому хоронить будем символ… Ну, как бы, отпустим душу, что ли. Куда положено.
Орк чуть ускорился.
Вообще, зря я ругаю своего братана и соклановца — мол, водит слишком быстро… Зато ловко! И за дорогой следит! И даже, не поверите, показывает все повороты!
Сейчас вон, тоже — чем быстрее едет, тем меньше говорит.
— Я ведь упокойщик, — продолжил я. — Такие вещи обязательно знаю и чую даже! Надо!
— Да надо, надо, — ответил белый урук, не отрываясь взглядом от дороги.
— Одна проблема, — мне надоело тянуть кота за резину. — Братан, я тупо забыл, как положено хоронить тролля!
Не люблю врать. Каждый раз переживаю, когда приходится — например, как сейчас.
Как именно тролли хоронят друг друга я помню. Ритуал вообще занимает в жизни всякого к'ва очень серьезное место, и похороны — не исключение.
Одна беда: разве эти местные — тролли? Разве можно отнести усопшего повыше в горы — или в какой-нибудь красивый парк, если гор рядом нет? Разве имеет смысл сажать друга в позу «созерцание стрекозы, взлетевшей с усеянного росинками стебля» — ноги скрещены под собой, руки лежат на груди, взгляд устремлен в вечность?
Разве превратится усаженный в камень с первыми лучами солнца, на сей раз — навсегда?
Вот и получается, что из местного тролля получится не красивый памятник, но гниющий труп. К тому же, и хороним-то мы не тело, а какой-то неведомый мне символ!
— Я придумал, — вот что Зая Зая умеет очень хорошо, так это отвлекать меня от дурацких мыслей. Так вышло и в этот раз. — Старейшины! Свали все на них! Сам ходи туда-сюда, делай умное лицо, как ты это умеешь… Сладится.
— А ведь ты прав, братан, — враз повеселел я.
Разговор на том и закончился, к тому же — мы приехали.
— В тачке посижу, — предложил орк. — Не пустят…
Я кивнул: эти могут. Устраивать же скандала по пустякам не хотелось, да и устал.
— Ухвати тогда чего-нибудь, — попросил белый урук, — типа, на вынос… Только не котлету!
— Не котлету? — немного шкодливо уточнил я. — Ладно. Зразу!
— Э! — возразил Зая Зая.
Только я уже пошел и как бы не услышал.
В ресторан, где Гвоздь смотрящим, с кондачка войдет не каждый.
Кого-то не пустят потому, что не слишком человек, эльф или кхазад… И наоборот, слишком гоблин, орк или снага.
Почему это поганое правило не касается троллей, я не знаю — сначала не спросил, потом — опять не спросил.
На входе стояла охрана. Люди. Трое. И еще один какой-то хрен, вроде посетителя, только очень наглого и желающего от охраны чего-то неприятного — вон, как те морщатся.
Хрен был одет чисто, дорого, с претензией — длиннополый сюртук, кружевные манжеты, золотые перстни с брюликами на каждом пальце холеных рук… Пригляделся.
А, нет, не на каждом. Минимум семь перстней из десяти — бижутерия, неплохо изображающая драгоценность. Позолоченная медь, фианит вместо алмазов — понятно… То ли не сильно богатый дворянин, то ли вчерашний купец.
Я хотел прислушаться, но не пришлось: хрен принялся орать так, что слышал его даже Зая Зая — пусть барбухайка и стояла за углом!
— Мы, Кандалинцевы! Род древний и благородный! — надрывался крикун. Охрана делала вид, что это не она и вообще не здесь, но на страже дверей стояла неотступно.
«Ага, подумал я. Скандалинцевы, блин. И ведь помнится что-то такое… Ну конечно! Конец восемнадцатого, Чистополь! Занятнейшая история, и как раз не очень далеко от той еще Казани…»
— Кланяйся, ты обязан! — это древний и благородный обратился к одному из сторожей. Тот — кепи вместо каски, кобура на ремне, ружья в руках нет — значит, старший. — Склонись, низший!
«Имел я в виду и тебя самого, и весь твой род», — явственно читалось на лице старшего смены. Вслух тот, однако, ничего такого не сказал, только пожал плечами — мол, «и чего?».