Из квартиры звоню Наташе в ресторан, прошу забрать вещи Воробьевой. И чувствую — не могу просто уйти, очень хочу Марину еще раз, пока до нее не добрались разные продюсеры и полицейские чины. Даже есть не так сильно хочу. Про то, что с ней делали в Маниле, и думать не могу. Вроде, ничего в ней не изменилось.
Она сейчас переодевается, загородившись от меня раскрытой дверцей шкафа. Только что сняла мой пиджак. Шагаю за дверцу и обхватываю ее сзади. Она замирает, но не противится и как бы даже расслабляется в моих руках. Прижимаюсь лицом к волосам, незаметно вдыхаю ее аромат. Поднимаю ее и несу на диван, по дороге выключая свет. Снимаю с себя рубашку, верх купальника — с нее. Небольшая заминка выходит с поиском презерватива, но вот, наконец, находится и он.
У меня уже немного получается гладить ее. Но говорить с ней не могу. В наших отношениях слова — точно ложь. Все было просто и понятно, пока я в Маниле не раскрыл свой рот и душу, идиот. Вот сейчас по-быстрому последний раз отлюблю — и все.
Ставлю ее на четыре точки к краю дивана и беру ее сзади. Как конь. И хватаю за волосы на затылке. Все понимает — прогибается. Нравится ей. Вскрикивает и тихо стонет, но ко мне сама жмется — ей точно нравится. И мне — тоже, блин. Отпускаю ее волосы, берусь обеими руками за грудь и тут же слетаю с настроек. Готов до утра долбить ее так, чтобы искры из глаз сыпались. Кажется, даже рычу, как животное, кончая.
Заглядываю ненадолго в ванную, подхватываю одежду и сбегаю, застегиваясь на лестнице.
Наташа
Марина мне звонит по стационарному.
— Ну, привет, подруга. Надеюсь, у тебя все хорошо, — хмыкаю. — После того, как тебя так красиво умыкнули из ресторана. Я долго смеялась, прикрываясь салфеткой, глядя на взбудораженные физиономии мужиков вокруг. Ты имела успех!
Ответ слышу не сразу. Неужели опять плачет?
— Спасибо тебе, — отвечает убитым голосом. — Да, все хорошо. Наверное. Только он со мной не разговаривает. Мне кажется, он мне мстит.
— Очень может быть. А чего ты хотела? Я тебя предупреждала, что у него больной вопрос с доверием к женщинам. Ладно, держись там. Утро вечера мудренее… Да, ты в курсе, что твоя мама меня через день зовет на чай с домашней выпечкой? Это становится традицией: вечером я прихожу с детьми, зовем Катю и говорим только о тебе, какая ты хорошая и замечательная. Как бы мне не выболтать им что-нибудь лишнее.
— Наверное, эти встречи помогают маме переносить разлуку. Спасибо тебе большое и за это!
— Никогда не расплатишься. Кстати, Катя по секрету сообщила мне, что собиралась делать тату — розочку на руке, но после моего рассказа о тебе передумала. Вот, кстати, твой звонит. Отключаюсь.
Александр
Приезжаю к Наташе. Еще не особо поздно. Сережка уже спит, не успел пожелать ему спокойной ночи. Осторожно целую его в упругую сладкую щечку. Сын — моя семья и вообще все, что у меня есть.
— Наташ, — говорю, когда мы проходим в кухню, и я выкладываю из спортивной сумки на стол продукты и напитки, — я устроил его в детсад, в соседнем квартале. Но возьмут его только послезавтра. Один день можно он побудет здесь у тебя, еще только один день?
— Нельзя, — отрезает Ната, как строгий шеф-повар. — Завтра мы все работаем. И потом знаю я вас, подлиз — последний день, а может, предпоследний, а потом еще только половинка дня и так далее. Ты хоть знаешь, что сразу на весь день в садик нормальные родители детей не отдают? Постепенно приучают, по чуть-чуть, чтобы ребенок стресс не получил.
А вот об этом я не подумал. В этой квартире как-то нормально сын влился в компанию.
— Так вот, хватит дурью мучиться, — продолжает опытная мамаша. — Из моего окружения, из проверенных лиц, завтра не уходит на работу только Марина. Оставь сына у нее. Они хорошо общались, ты видел. И вкусняшки свои забирай, уже весь холодильник забил, вот к Марине их и отнеси.
Я зависаю при упоминании Воробьевой. Похоже, даже не ответил.
— Молчишь? — хмыкает Наталья. — То есть спасать ее и трахаться с ней ты можешь, а ребенка на полсуток доверить — нет?! Вы сами как дети, оба! Играете в какие-то дурацкие игры. А ты, по большому счету, ее даже не знаешь.
И она рассказывает про Воробьеву. Кое-что мне известно, и я пытаюсь представить себе, что и все, что она говорит — тоже правда. Получается не сразу. Как это умещается в маленькой Марининой фигурке? Вот на нарисованные мои портреты очень хочется посмотреть. А еще больше — смыть, наконец, с нее эту краску. Для чего бы она ее не нанесла.