– Ленка беременна.
Сам собой включился Араш. То есть Славка точно знал, что через десять минут тишины ему обязательно захочется музыки – так все было запрограммировано в его квартире и в его жизни.
– От тебя? – спросил под заводную танцевальную мелодию.
Мих допил молча.
– Ого, ты встрял, – прокомментировал Славка. – И что будете делать?
– А что делать? Пусть рожает.
– А, ну правильно. Пусть рожает – это ее проблемы, в принципе. Галка мне тоже орала тут – я, мол, беременна, а я говорю: «Ты с расческами разберись сначала!» У всех баб один ход в запасе – беременность. Так сразу выяснилось, что она и не беременна вовсе. И вполне может быть, что Ленка…
– Да на пятом месяце она, – Мих пожал плечами.
– Как-то я от жизни отстал. Вы ж с ней вроде не того. Нужно будет к вам наведаться, маму твою расспросить.
– Ага, наведайся, – Мих засмеялся. – Только ни о каких убийствах ее не спрашивай.
Славка понятливо кивнул.
– Да, ясно. От такой работы, как у нее, трудно отвлечься. Мне от моей – и то трудно. Разве что выпить, и то не берет. Вот сегодня с обеда пью, и ни в одном глазу. Днюха была у партнера, потом эта ассоциация, ты с Вероникой. Все перепуталось. Или вчера был этот хеппибездей?
– Не берет, я вижу.
– Все, надоел ты мне! – отрезал Славка. – Спать пора.
Швырнул из шкафа свежие простыни. Мих поймал.
– Всегда, когда у тебя остаюсь, шлюхой себя чувствую. Хоть бы расческу нигде не забыть…
Славка остолбенел. Протрезвел даже.
– Ты идиот? Какое сравнение?! Как вообще может такое прийти в голову? Ты – мой друг. Хочешь – переезжай и вообще тут живи. Хочешь, мою комнату займи, а я в гостиную свалю. Хочешь?
Мих покачал головой.
– Что тогда? От психов крыша поехала? Или что тебя мучит?
– Что люди никого не любят. Что смешно это – написать на плакате «Любимая, я люблю»…
– За себя говори. Если делаешь такие выводы – о себе их делай. Если я показуху не поддерживаю и еблю любовью не называю, значит, я никого не люблю? Значит, атрофировано у меня это?! – завелся Славка. – Что ты за меня расписываешься? Тебя же я люблю. По-дурацки это звучит, я знаю. Но я тебе все прощу. И родителей я люблю. Я им помогаю, дом им перестроил. И в девчонок я влюблялся – два раза. А Галку не любил – так я ей прямо сказал: «С тобой, подиумное создание, только секс». А к стенке меня припирать своими расческами – это херня. Ни одна баба у меня тут командовать не будет! Никакая магия не поможет! Но это не значит, что я любить не могу, товарищ психолог. Понял ты это?
– Понял, – кивнул Мих. – Я не о тебе говорил. О себе, наверное.
– О себе? Да? А чего ж я тогда подкинулся? Оправдываюсь тут перед тобой! – заржал Славка. – Вечно ты все с ног на голову. У тебя логика нелогичная. Бабская какая-то. Хорошо, что я эту психологию бросил. Иначе и меня бы испортили. Ты спать ложись лучше.
Мих лег. В гостиной у Славки пахло тем же одеколоном. Ничем и никем другим. Мих долго лежал без сна, и вдруг ему захотелось курить, он вспомнил, как Ольга бродила в темной комнате и искала сигареты, спотыкаясь о края ковров. Отчего-то сделалось пьяно-грустно, и он уснул.
28. ЗАРПЛАТА
Зарплату выдают два раза в месяц – в четырех конвертах. Первый конверт – официальный аванс, второй конверт – черный аванс, третий конверт – официальная получка, четвертый конверт – черная получка. Суммы очень разные, и при их сложении никак не получается оговоренная при поступлении на работу. Получив четвертый и последний конверт, Мих достал из стола все остальные и крепко задумался.
– С меня за что-то вычли, – сказала Оксана. – Но не пойму, за что. Может, и за тот сайт.
– А могут вычесть и не сказать, за что?
– Пантин все может. Тебе сколько недоплатили?
Мих молчал.
– Или ты вообще ничего понять не можешь? Или у тебя срок не полный?
– Наверное, у меня срок.
Идти к Пантину и требовать разъяснений? Требовать разъяснений, когда официально он должен получать вообще другую сумму? Добиваться законной выплаты теневой зарплаты? Ему – представителю «золотой молодежи»? Мих вдруг почувствовал себя зажатым в чей-то немытый кулак.
– Ну, хоть не уволили, – сказала Окс о себе. – А то этот борец с пороком так на меня таращился.
Мих собрал все конверты и пошел к Пантину.
– А, Михаил Александрович, заходи, заходи, – тот расплылся в благожелательной улыбке. – Вопросы ко мне?
– Да, – Мих бросил конверты на стол. – Что это?
Пантин достал толстый журнал учета. То есть учет был целиком на его совести, и бухгалтер к этому талмуду доступа не имел.
– Так, Мишенька…
И он стал рассказывать о количестве дней в месяце, о том, сколько часов в день работает каждый сотрудник редакции, о том, что Вероника Владимировна работает иногда и по выходным, встречаясь с клиентами, партнерами и потенциальными рекламодателями. Рассказ все продолжался и никак не доходил до фразы «Таким образом, мы имеем…»
– То есть меня за что-то оштрафовали? – помог ему Мих.
– Нет-нет, Михаил Александрович, как ты мог такое подумать?! – возмутился директор.
Рассказ ни о чем продолжился. Слушая мерную речь Пантина, Мих размышлял о том, как тяжело дается ему контакт с людьми. Василий Пантелеевич – опытный руководитель, с высшим образованием, пожилой и интеллигентный человек – произносит понятные и законченные предложения, смысл каждого из которых в отдельности Миху совершенно ясен, но смысл его речи в целом остается для него абсолютно недоступным, словно говорит Василий Пантелеевич на незнакомом иностранном языке. В конце концов, Мих устал его слушать.
– Вы, как мои нервнобольные на приеме, – оборвал резко. – Как будто на нос меня водите, чтобы я вас на лжи не поймал. А ведь я сейчас с вами не как психолог говорю, я не могу быть психологом двадцать четыре часа в сутки, со всеми людьми без исключения. Обманываете вы своих сотрудников – обманывайте. Я только об одном спрашиваю, почему вы прямо не сказали, что не сможете платить мне ту сумму, которую мы с вами согласовали? Я вам показался настолько деликатным, чтобы делать вид, что я этого не замечаю? Я не деликатный человек, это иллюзия.
Пантин замер.
– Если вы не будете соблюдать наши договоренности, мы просто попрощаемся. Я не нахожусь на попечении матушки, как вы думаете, мне нужна моя зарплата. Но если бы я и находился на чьем-то попечении, не позволил бы себя обманывать – даже такому интеллигентному и приятному человеку, как вы, – закончил Мих.
– Я пересчитаю, – сказал тот. – Может быть, бухгалтер допустила чисто техническую ошибку. У меня не было и мысли обманывать тебя, Миша.
Мих оставил ему все четыре конверта и вернулся к себе.
– Ну, что? – поинтересовалась Оксана. – За что тебя оштрафовали?
– Ни за что. Ошиблись просто.
– Ага, ошиблись.
Она взглянула на него с уважением. На этом уровне он уже обогнал выпускающего редактора. Заработал несколько лишних баллов.
Стало тоскливо, и он набрал Ольгу.
– Как ты?
– В студии монтируюсь. Некогда сейчас, – отрезала она.
– Увидимся?
– Только не у меня.
– Ок, сходим куда-то.
– В сауну?
– Почему в сауну?
– Меня все в сауну приглашают обычно.
– Жарко для сауны. Но я что-то придумаю.
Оксана не пропустила ни слова.
– Нельзя ей в сауну, если она беременна.
– Ей хочется.
– Вот тупые телки!
Никто с таким остервенением не способен ругать женщин, как женщины. Особенно счастливых женщин – несчастные женщины, блондинок – брюнетки, замужних – разведенки, бездетных – матери восьми детей, а матерей восьми детей – бездетные. Чувство, которое испытывают друг к другу женщины, – никак не сестринство. Есть правила, которые действуют безоговорочно: из кожи вылезть, чтобы понравиться жениху-мужу подруги, обсудить за глаза коллегу по работе, оговорить ее ухажера и тому подобное бесконечным списком. Мир женской логики – очень грустный мир. Это аквариум с выпуклыми стеклами, преломляющий все человеческие ценности и трансформирующий их в замужество, стиральную машину, памперсы и крем от морщин. Даже с чувством юмора у женщин не все благополучно, потому что быть остроумной, но не казаться смешной, может не каждая. Остроумие отрезает путь к стиральной машине. Зато какими наивными и прямолинейными они могут быть в своей мнимой простоте, и какими коварными в своей откровенной подлости. Мих смотрел на Окс-реда и чувствовал печаль от всех своих прежних знакомств, встреч, свиданий и секса с женщинами, за все время с четырнадцати лет. И мелированные волосы Оксанки расплывались перед ним в мутное пятно.