– Миша, я все лично проконтролирую! И, может, поужинаем в знак… исчерпания инцидента? Все за мой счет – без вопросов.
Мих взглянул озадаченно. Василий Пантелеевич немного ссутулился, ожидая ответа, рассматривал что-то за окном, отвернувшись от него.
– Конечно, с удовольствием, – кивнул Мих.
Хотел добавить, что никогда не отказывается выпить на халяву, но сдержался. Пантин заметно просиял. Может, «инцидент» задел его больше, чем он хотел показать. Может, он опасался, что Мих пожалуется Веронике, хотя вряд ли организовывал «ошибки бухгалтера» без ее ведома. Как бы там ни было, согласию Миха он обрадовался.
В Интернете Мих почитал о шопоголиках – набрал общих фраз, украсил анекдотами и примерами из фильмов – материал сложился без особого труда.
Вечером у крыльца «Старта» его ждало такси. Пантин распахнул перед ним дверцу, чуть ли не взяв под локоток. В кафе пошло на той же волне: он отставлял стул, подливал вина, подавал салфетки, торопливо прикуривал, неловко щелкая зажигалкой, и Мих понимал, что вопрос, который ветеран собирается обсудить с ним, очень и очень серьезен.
Кульминация наступила, когда на десерт он заказал «жареное мороженое» по какой-то фантастической цене.
– Хочется чего-то экзотического, – оправдался перед Михом и снова робко улыбнулся.
Мих то пьянел, то трезвел, разглядывая Пантина, качался, словно в волнах не очень свежей, тухловатой воды и чувствовал легкий дискомфорт.
«Жареное мороженое» представляло собой шарики, обвалянные в каких-то сухарях. Пантин слегка смутился.
– По-моему очень аппетитно выглядит…
– Так о чем вы хотели спросить, Василий Пантелеевич?
– Спросить? Нет, ни о чем. То есть да, хотел.
Он смотрел исключительно в блюдце с мороженым.
– Я хотел спросить… Думаю, у тебя есть какие-то знакомые. Девушки. И мы могли бы… встретиться все вместе. И приятно провести время… втроем. Или даже… А если нужны деньги, то я…
– Кому нужны деньги?
– Ну, может, кому-то из девушек. И мы бы…
Мороженое смотрелось вульгарно.
– Все, не продолжайте, Василий Пантелеевич, я вас понял. С трудом, но понял, – сказал Мих. – Вы неправильные выводы сделали, как и по зарплате. Мне льстит, конечно, что я вам шкатулкой с двойным дном кажусь, но вы уже второй раз не в том месте простукиваете.
Василий Пантелеевич заметно побледнел. Мороженое потекло.
– Я вам, как специалист, говорю. Не обижайтесь, Василий Пантелеевич, но такие картинки, какие вы в Инете рассматриваете, меня не интересуют: ни втроем, ни вчетвером, ни со многими неизвестными. Я ни в коем случае не осуждаю. Просто вы неправильный выбор сделали: уже по одной той причине, что мы коллеги, а не потому, что я недостаточно испорчен, или у меня нет знакомых шлюх. Вы никогда раньше в Интернете не знакомились? Начните. Сеть сохранит вашу анонимность, если вас это беспокоит. И для вас – оставшегося без семьи, без стабильных отношений и вернувшегося к ранним, подавленным фантазиям – будет наилучшим выходом. В данном случае – нет средства лучше.
– Надеюсь.., – начал было Пантин.
– Все нормально, – прервал его Мих. – Вы ничуть меня не задели. Просто я не тот человек. Вам в таком деле нужен азартный и инициативный партнер. И на том сайте, где вы бываете, вы вполне можете найти такого единомышленника.
Мороженое мигом растаяло. Пантин сидел молча, глядя в блюдце. И глаза были по блюдцу. Мих закурил. Неловкость прошла совершенно.
– Что вы застыли, Василий Пантелеевич, как соляной столп? Я не расскажу никому – если вы об этом беспокоитесь. Это вполне здоровые желания. Я и не такие истории слышал. Самые смешные – не об эротических фантазиях, кстати, а наркоманские. Чел у меня был один – наелся феназепама и уснул. Это ему казалось, что уснул, а на самом деле – собрался и в институт на лекцию пошел. И все, кто видел его в тот день, говорили: датый. А он никого не видел. Он сел в аудитории и стал что-то о деревьях рассказывать – так громко, что препод лекцию никак начать не мог. А ему казалось, что деревья повсюду растут с треском, что он в лесу…
Пантин не улыбнулся.
– Или что? Это не вся ваша проблема? – снова спросил Мих. – Вы скажите, чтобы я мог понять. Намекните хоть.
– У меня голова кружится, – еле выдавил тот. – Когда я думаю об этом, когда я представляю, мне кажется… я сейчас в обморок упаду.
Над верхней губой ветерана выступили мелкие капельки пота, лоб покрылся испариной.
– Тут душно. А мы еще и выпили, – Мих махнул на него салфеткой.
Пантин втянул воздух. И стало понятно, что он не очень-то его и слушал.
– Опять представили что-то? Не сидите тогда и не ждите. Идите в туалет.
Директор с трудом поднялся и пошатываясь пошел в сторону WC. Мих выругался.
Вернулся Василий Пантелеевич весьма посвежевшим. Растаявшее мороженое не испортило ему настроения.
– Давно со мной такого не было! – сказал восторженно и стал вычерпывать ложечкой тягучую белую жидкость с крошками сухарей.
– Вам как горохом об стену, Василий Пантелеевич, – заметил ему Мих.
Тот радостно кивнул. Мих спешно поднялся.
– Погоди, я тебе такси вызову, – предложил он, как после удачного свидания.
Но Мих уже вышел из кафе. Прошел пешком несколько кварталов и только потом поймал такси.
31. БАРАН
Даже хотелось рассказать кому-то об этом, настолько было нелепо. Не смешно, а бессмысленно, или даже – «бессознательно». На гранях «пошло» и «наивно». И только с ветераном, потерявшем мечту о небе и бессовестно обманывающим клерков, такая гадость была возможна.
Не успел Мих все обдумать, как таксист уже остановил перед его домом. В нос, еще в авто, ударил запах сердечных капель.
– А бигборды «Любимая, я люблю» убрали? Вы не заметили? – спросил Мих.
– С уборщицей из «Хитона»? Убрали сегодня. Говорят в день за каждый – тысяча долларов, а плакаты – те подешевле.
– Может, в «Хитон»? – подумал вслух Мих.
– Да куда тебе в «Хитон»? Ты и так уже хорошо приложился, – запретил таксист. – К жене иди.
Мих поднялся лифтом на восьмой. Ленка не открывала. Он звонил, звонил, звонил, потом сел под дверью.
Пришла она поздно.
– Ой, ты спишь тут! – всплеснула руками. – Неудобно как. Еще увидит кто.
– Да все уже видели, – засмеялся он.
Шея затекла, ноги ныли. Ленка втащила его в квартиру.
– А ты чего так поздно? – спросил Мих.
– Да никак отчет не сдам. Мне же в декрет скоро. Теперь все хвосты на меня вешают. Есть будешь?
– Нет.
Ленка сделала себе бутерброд.
– И я не буду. Я всего на три кило поправилась. Врач говорит, что я даже худею – сама по себе, если не учитывать вес ребенка.
– Это плохо?
– Не знаю. Он говорит, у всех беременных аппетит волчий, а у меня, значит, человечий.
Мих лег на диван.
– Я у тебя останусь, можно?
– Нет, Миша, – Ленка покачала головой. – Нельзя.
– Не для секса.
– И не для секса нельзя.
– Почему?
– А почему ты решил, что можно? Потому что я теперь совсем одна? Но я не одна. Я наверняка не одна. И я одна уже не буду.
Ее живот был центром Вселенной.
Средоточием смысла.
Микро- и макрокосмом.
Памятью о ее любви и нелюбви.
И уж точно он был важнее Миха.